Я видела смерть Асташова.

Настасья лежала на лавке, притворяясь спящей, шевелила губами и молилась, чтобы меня не нашли, когда свет ворвался в их дом. Она повернула голову, ее глаза расширились от ужаса, и в следующее мгновение не стало ни ее, ни ее братьев, ни сестер, ни родителей, ни спящего деда.

Павлюченков избивал никчемную, так и не сумевшую родить жену Евдокию, она лежала, скрючившись, на полу, подняла окровавленное лицо, сплюнула выбитый зуб на ладонь, посмотрела на разгорающийся за спиной мужа свет и начала хохотать сквозь слезы.

Умирающая старуха Марья Архиповна Федорова, брошенная всеми, билась в агонии на лавке и все не могла отойти. Когда в дом ворвался свет, она подумала, что то смерть за ней пришла, посмотрела на него с благодарностью и с облегчением улыбнулась.

Семья Тканевых сгорела во сне, не успев ничего почувствовать.

Трофим с Савелием в сарае доделывали лодку, заказанную городским купцом, обещавшим тройную цену за срочность, и не знали, что их родные уже мертвы. Савелий протянул молоток другу, заметил ужас на его лице, успел обернуться и увидеть, как двери сарая исчезают в белизне.

В доме Гончаровых Агафья укачивала младенца и вдруг почувствовала острую резь в животе. Она положила младенца в люльку, дотронулась до юбки и поняла, что кровь течет по ногам, что четвертого ей не выносить, что права была Таисия — они прокляты, она умрет как Марья Волошина. Живот будто ножом резали, она хотела позвать на помощь, но в этот момент свет ворвался в их дом, забрав ее дочь Глашу, и сына Прохора, и лежащего в люльке младенца, и мужа, и братьев его, и свекровь, и ее саму.

Свет ударил по холму и змеей устремился дальше, к имению Астафьевых, а за его спиной наша хижина содрогнулась и рухнула, подняв в воздух облако пыли.

В усадьбе неладное заметила только няня Мэри, совсем маленькой она видела землетрясение в Загребе и запомнила его на всю жизнь. Она почувствовала кожей далекие, едва слышные подземные толчки, в одной рубашке выскочила в коридор и побежала в комнату к детям, надеясь спасти их, уберечь, как ее когда-то уберегла няня. Свет догнал ее в коридоре и превратил в пепел.

Годовалая дочь графа Настенька лежала в кроватке, она услышала топот няниных ног, сообразила, что та сейчас к ней придет, обрадовалась и начала улыбаться. Свет показался ей похожим на искрящихся бабочек, она привстала, цепляясь за бортик, потянулась ручкой — и ее не стало.

На кровати с десятком подушек и шелковыми простынями спала графиня, она во сне повернула голову, веки задрожали от подступающего жара, и она растворилась в белизне, так и не открыв глаза.

Граф Николай Астафьев сидел в кабинете в самом конце здания, писал письма и читал журналы, пока дом спал. Он с упоением читал статью о вспышках на солнце в «Астрономическом вестнике», когда двери распахнулись и в комнату ворвался свет. Граф успел встать, подумал, что, должно быть, ему повезло стать свидетелем редкого атмосферного явления, и его не стало.

Когда с жителями усадьбы было покончено, свет полетел по тропе в Волошино и догнал уходившую из деревни семью. Прасковья Никодимовна была так стара, что помнила еще мою прабабушку. Весь день она уговаривала своих бежать в Волошино, твердила, что Таисия дурное предлагает, беда произойдет. Она увидела свет, летящий за ними по лесной тропе, и единственная из всех поняла, что происходит. «Я говорила, — обреченно подумала она. — Нам нужно было уйти раньше».

Последняя ведьма из Асташова простилась с деревней. На версты вокруг не осталось ни одной живой души. Свет ушел в землю, стало темно и абсолютно тихо.

В следующее мгновение я очнулась от невыносимой боли. Огранка амулета расплавилась, олово обожгло ладонь до мяса. Камень в центре посерел и покрылся трещинами. Я завизжала и бросила пустой, ставший невесомым амулет на землю.

Солнце погасло, с неба падали белые хлопья, так густо, словно начиналась метель. Я подумала, что пошел снег, вытянула руку и увидела, что на нее оседает прах живших в деревне людей. Я поднялась, и другие тоже вставали, неуверенно, покачиваясь, ощупывая свои тела, пытаясь понять, что им привиделось. Рот Таисии исказился, я поняла, что она кричит, но я оглохла и не слышала ничего. Прочитала по ее губам: «Ведьма!» — и хотела ответить, объяснить, что это не я, это сделала моя мать, она заколдовала амулет. Но они не стали меня слушать.

В тумане за спиной что-то оглушительно хрустело и трещало, и можно было решить, что это рушатся стены усадьбы, если бы к этим звукам не примешивалось отчетливое чавканье. Аня всмотрелась в расступающиеся синеватые клубы у лестницы. Увидела, как на груде кирпичей содрогается маленькое тело девочки, как ее руки мелко трясутся, режутся об острые края камней, как кровь всасывается обратно в череп. Как девочка неуверенно ощупывает ожившими руками кирпичи, опирается на них, садится и смотрит перед собой мутными мертвыми глазами.

Она отмахнула круживших вокруг нее мух, встала, сделала один неловкий шаг, припав на сломанную окровавленную ногу. Поморщилась от боли, дотронулась пальцами до колена, потянулась к вискам.

Аня упиралась в дверь спиной, чувствуя, что вот-вот задохнется и потеряет сознание.

С оглушительным треском искалеченная нога Синдереллы выпрямилась и встала на место. Девочка стояла в туманном холле, медленно вертела головой и смотрела мутным взглядом по сторонам. Она моргнула, и с глаз спала белесая пленка. Уставилась на Аню в упор.

— Почему так темно? — тихо сказала девочка. — И откуда взялся туман? Только что светло было. Голова раскалывается.

Аня судорожно пыталась сделать вдох. Глаза Синдереллы вдруг расширились, она вновь схватилась за виски, по счастью, не двигаясь с места.

— Он что, убил меня? — сказала она. — Я мертвая весь день лежала?

Ее лицо скривилось и на миг стало трогательным, совсем детским, словно она вот-вот заплачет и позовет родителей, но уже в следующую секунду это выражение сменила более привычная ей ярость.

— Ублюдок с лестницы меня столкнул! — завизжала девочка. — Да я же… я ничего плохого не сделала, я поиграть хотела, подошла, а он меня в грудь толкнул изо всех сил, я даже сказать ничего не успела! Он убил меня, я насмерть разбилась об кирпичи эти чертовы и лежала тут мертвая! Где этот подонок? Ты видела урода в очках? Он здесь, в Асташово? Я Палне все расскажу, она его из-под земли достанет и кишки выпустит, мы это так не оставим, нет, нет, нет, не оставим.

Не поворачиваясь спиной к девочке, Аня нащупала холодную железную ручку и потянула ее на себя, не соображая, что она вообще делает, продолжая ловить ртом влажный воздух.

— А это ты орала? — вдруг спокойным тоном сказала Синдерелла. — У меня голова раскалывается, мне череп проломили, ты не видела, что ли? Ты зачем орешь, когда у человека болит голова? Это невежливо.

Покачнувшись, она пошла к Ане, неуверенно, шаркая и прихрамывая, не вполне владея своим телом. Ее ступни выворачивались в разные стороны, она путалась в ногах, но все же продолжала приближаться шаг за шагом. «Наружу», — вспомнила Аня, изо всех сил толкнула дверь спиной, чуть не упав, повисла на ручке двери.

— Еще и платье порвала! — закричала Синдерелла.

Аня вывалилась на крыльцо, развернулась и бросилась прочь. Она не поняла, как оказалась рядом с забором, как пролезла в дыру, и в следующий раз пришла в сознание уже почти у леса. Усадьбу полностью скрыл туман. Солнце зашло за горизонт.

Где-то на том конце деревни Пална посмотрела на часы, недовольно взглянула на плотный туман за окном и обернулась на собравшихся людей.

— Опять туман, — сказала она. — Черт бы его побрал. Ладно, пойдемте.

Асташовцы стали тяжело вставать со стульев и один за другим выходить на улицу. Перед тем как к ним присоединиться, Пална быстро сложила тарелки в раковину и протерла стол.

Дом скрыла серая пелена, Аня пробежала мимо и только спустя минуту сообразила, что комья грязи с левой стороны обочины были их будущим садом, а размытый прямоугольный силуэт — мусорным контейнером. Почти наугад она вернулась и добралась до веранды.