Аня пересекла лес и вбежала в Асташово. У одного из домов стояла старенькая машина, загруженная вещами до такой степени, что казалось, она не сможет сдвинуться с места. У машины стояли двое, Аня знала их в лицо, но не помнила имен. Муж проверял тюки, прикрученные к крыше, жена уже открыла дверцу и залезала на пассажирское сиденье.

— Доброе утро! Вы переезжаете? — приветливо сказала Аня на бегу.

Пара удивленно переглянулась, то ли не расслышав, то ли не поняв смысла вопроса. Поравнявшись с ними, она перешла на шаг. Мужчина отложил веревку, обошел машину и встал рядом с женой.

— Переезжаете? — повторила Аня, пытаясь понять, что она сказала не так: может, нарушила личные границы. Но ведь это деревня, здесь принято знать все о соседях.

— Да, — ответил мужчина после паузы. — Переезжаем.

Она бросила быстрый взгляд в машину и от неожиданности отшатнулась. Сзади сидел мальчик, и он явно был чем-то болен. В уголке его рта пузырилась слюна, он повернул голову и смотрел прямо на Аню, но такими стеклянными глазами, что было неясно, видит ли он что-то и понимает ли увиденное. Господи, какой кошмар. Аня заставила себя отвернуться и успела заметить презрение, мелькнувшее в глазах женщины.

— Простите, — ляпнула она, чтобы не молчать, — извините, я просто… хорошей дороги хотела пожелать.

В багажнике что-то громыхнуло, мальчик в машине дернулся, и она снова мельком посмотрела на его безжизненное лицо. Сразу отвернулась, уткнулась в недобрый взгляд женщины. Та быстро посмотрела на ее голые ноги, и вдруг Аня поняла, что стоит в шортах и спортивном топе, промокшем от пота насквозь, перед явно религиозной женщиной в платке и ее мужем, и, может быть, поэтому они на нее так и смотрят, а вовсе не из-за дурацких вопросов. Ей захотелось провалиться сквозь землю.

— Ладно, — сказала Аня. — Извините, что отвлекла, побегу. Удачи вам во всем и легкого переезда, приятно было познакомиться.

Она побежала, но вскоре опять перешла на шаг. Силы уже закончились, очень хотелось пить, Аня размышляла, дотерпеть ли ей до дома или набрать воды в ржавой колонке. За ее спиной старенькая машина тронулась и уехала из деревни, нещадно дымя по дороге. «Меня, наверное, сидят обсуждают, — подумала Аня. — Нужно все-таки набрать воды в колонке».

И вдруг в абсолютной тишине она услышала, как кто-то зовет ее по имени. На дороге не было никого. Одинаковые закрытые ставни, одинаковые резные наличники, заросшие неухоженные дворы — все дома словно под копирку. Она тряхнула головой, прогоняя ощущение, которое было у нее первые недели в Асташово, — будто здесь давно никто не живет.

Сбоку раздался протяжный скрип, Аня отпрыгнула в сторону и схватилась за сердце.

— Ой, Марья Архиповна, — громко сказала она, — вы меня так напугали!

Старушка осторожно выглянула из-за приоткрытой двери, шикнула, поманила ее и сразу скрылась внутри. Аня зашла во двор и поднялась по продавленным ступенькам. В доме было темно, ставни, по обыкновению, закрыты. Марья Архиповна сидела на кухне, и ее трясло сильнее обычного. По лбу лился пот, она с трудом дышала.

— Вам плохо? — подскочила к ней Аня. — Вызвать скорую? Или давайте лучше я вас сама в больницу отвезу?

Марья Архиповна качала головой, пыталась что-то сказать, но не могла набрать достаточно воздуха. «Она умирает, — поняла Аня. — Господи, она при смерти».

— Я за помощью, — сказала Аня. — Вы держитесь, вернусь через пять минут.

Она попыталась уйти, но старушка крепко схватила ее за руку, продолжая пытаться сделать вдох.

— Что, что? — не поняла Аня. — Уколы ваши принести, помочь сделать?

— Беги, — прохрипела старушка. — Беги отсюда!

— Простите?

Старуха бессильно открывала беззубый рот, пытаясь сказать еще что-то, но из нее вырывались лишь булькающие бессмысленные звуки.

— Я позову на помощь.

— Бе-ги, — повторила Марья Архиповна. — Спасайся. Не пощадит. Никого не пощадит.

Аня выдернула свою руку из пальцев старушки, сделала шаг назад, врезалась во что-то мягкое, вскрикнула, обернулась и увидела Палну в неизменном цветастом халате и платке на голове.

— Анечка, — сказала та с участливым выражением лица, — простите, напугала? Я Марью Архиповну пришла проведать, не знала, что вы здесь.

Старуха закашлялась и схватилась за горло, ее глаза закатились, обнажив розоватые белки. Слова отняли у нее последние силы, она хрипела и содрогалась. Пална с жалостью наблюдала, как старуха задыхается в кресле.

— Последние дни совсем плохая стала, — обратилась она к Ане так, будто они давно вместе ухаживают за старухой. — Ох, как же так, как же так.

Она подошла к Марье Архиповне и взяла ее за руку. Та продолжала корчиться в спазмах.

— По-моему, нужно в больницу ее везти срочно, — тихо сказала Аня.

— Она этого не хотела, — покачала головой Пална. — Я предлагала столько раз положить ее… Она хотела остаться дома. Я ей сейчас укол сделаю, у нас осталось еще обезболивающее.

— Вам помочь чем-то?

— Да нет, — сказала Пална, не оборачиваясь. — Вы идите, Анечка, спасибо, что присмотрели за ней. У вас, наверное, столько дел, ребенок, муж, глэмпинг еще этот. Идите.

Зазвонил телефон, Леша снова пытался выяснить, что происходит. Аня посмотрела на экран, попрощалась и сбежала по ступенькам, на ходу отвечая на звонок.

Из письма Л. С. Астафьевой Н. С. Алексееву, 1908 год

Милый друг,

Вчера я поняла, что не была в Петербурге два года и совсем по нему не скучаю. Мне даже как-то приснился кошмар: будто я стою в нашем доме на Чайковского, не могу вспомнить, как я здесь очутилась, пытаюсь бежать, но не двигаюсь с места, и ужас сводит меня с ума.

Николай продолжает ездить в Петербург, хоть сейчас и заметно реже. К сожалению, у него есть обязательства и совсем избегать поездок он не может. Вернулся на прошлой неделе в сумрачном настроении, сказал, что не знает, что отвратительнее: люди, которые стыдливо отворачиваются при встрече, или те, кто преувеличенно громко сочувствует в надежде выудить хоть крохи информации, чтобы затем вдоволь посплетничать за нашими спинами. Что касается иных последствий от повести Игнатова, Николай считает, что их нет и не будет. Я не была бы столь уверена, но не могу сказать, что меня всерьез это беспокоит. За последние годы все это стало уже неважным.

В доме без мальчиков очень тихо. Не помню, писала ли: здесь сейчас всего двенадцать человек, не считая приходящих прачек, остальные разбежались кто куда. Я не жила в столь пустынном доме с нашего детства, здесь можно весь день бродить по коридорам, так никого и не встретив. Двенадцать — хорошее число, только самые близкие. Сколько же нас раньше окружало лишних людей.

Давно хотела рассказать, но все не могла подобрать слова, да и сейчас вряд ли подберу. Знаете, в любых трагедиях есть и светлая сторона, как бы кощунственно это ни звучало в нашем случае. Всегда есть то, за что можно быть благодарной Господу. Мне кажется, я стала видеть вещи такими, какие они есть, перестала лгать самой себе. Николай тоже изменился, этот непрекращающийся кошмар удивительно нас сблизил. Вчера я вышла из спальни ночью, спустилась вниз и увидела, что в его кабинете горит лампа: он по привычке читал допоздна. Я зашла к нему, села в кресло напротив, мы начали разговаривать: обсуждали, что на чердаке пора делать ремонт, что скоро Рождество, а мы никому не купили подарков, что Екатерина Васильевна на нас обижается.

Мы говорили о его матери, а затем и о ее матери, и вдруг начали вспоминать наше детство. Как мы росли, о чем мечтали, какими представляли себя взрослых. Я рассказывала ему о Вас. Он говорил о своей семье, и я увидела, как у него меняется лицо, когда он вспоминает отца, — светлеет и будто становится детским.

Он показал на «Астрономический вестник» и сказал — скоро прилетит комета Галлея и наступит конец света, а мы переживаем о подарках на Рождество, и я вдруг представила, что она и правда прилетит, и на Земле не останется ничего, кроме пепла и Астафьево посреди бескрайних черных полей. В окне будет дрожать свет последней свечи, и мы все так же будем сидеть напротив друг друга и разговаривать обо всем подряд. Меня совсем не страшит такая перспектива. Меня больше ничего не страшит.