Не хочу более об этом думать. Я никого не виню, мы все надеялись на лучшее, однако какой трагичный финал.

Последние тени скользили по облупившимся стенам. Алина посветила фонариком наверх. Лестница на третий этаж давно рухнула, из стен торчали ржавые скобы. Некоторые забирались по ним, и она планировала тоже, но карабкаться в полумраке было слишком опасно, а спускаться придется вообще в полной темноте. Где-то там находилось окно, из которого выпала горничная — первая загадочная смерть в доме Астафьевых.

Подруги сидели в самом конце галереи. Алина пошла на их голоса. В последней комнате на полу лежали контейнеры с фруктами и бутербродами, Ника и Лена сидели у стены.

— Все сняла? — Лена протянула антисептик.

— Почти.

— Если ты закончила, может, поехали отсюда? — обрадовалась Ника. — Холодно уже и темно, что тут делать. Мы все посмотрели.

— Я еще кладбище хочу увидеть.

Она выключила фонарик.

— Ты это специально? — дрожащим голосом спросила Ника.

— Извини, думала, еще светлее. Незаметно потемнело как-то. Не хотела пугать.

Алина включила фонарик. Луч света уходил вдаль и растворялся в коридоре. Очень тихо, ни крика птиц, ни гудения насекомых. Пол и часть внешней стены в комнате над ними обвалились, ветки пробрались внутрь и покачивались над головой.

— Так что, мы еще на кладбище пойдем? Деревенское какое-то? — перевела тему Лена.

— Нет, семейное, — задумчиво сказала Алина. — В усадьбе была часовня, она сгорела после удара молнии. Это обычно рассказывают в контексте, что семья была проклята, мол, удар молнии в часовню, притом что рядом высокие деревья и собственно этот дом… неважно. За часовней было кладбище, от него мало что осталось, только несколько крестов и памятников, но я хотела посмотреть.

Ей показалось, она услышала шуршание сверху, она быстро посмотрела в провал на третий этаж. Никого. Мыши, что ли. Впрочем, откуда, что они могут здесь есть.

— Кто там? — шепотом спросила Лена.

Ника напряглась и встала. Алина поморщилась.

— Ветки, наверное. Послышалось. Ладно, нужно еще одно видео. Давайте снимем и потом решим, идти на кладбище или нет.

— Я не пойду.

— Останешься одна в проклятом доме?

Алина сгребла еду и пакеты к противоположной стене, стараясь не смотреть в черную дыру на потолке. Открыла спортивную сумку с лампами и штативами, стала проверять аккумуляторы и выставлять свет.

— Ника, можешь к стене встать, я посмотрю на кадр?

— Я в туалет, скоро вернусь, — сказала Лена.

— С тобой сходить?

— Лучше одолжи мне противопризрачный амулет.

Не дожидаясь ответа, Лена взяла фонарик и пошла по коридору к лестнице.

Кадр выглядел хорошо, Алина немного поправила боковую лампу, проверила, что получилось, и подошла к стене. Ника встала рядом с телефоном на штативе и смотрела в экран.

— Запись идет? Отлично, погнали. Я по-прежнему в доме Астафьевых. Сейчас глубокая ночь. Скажу вам честно, мне не по себе. Здесь очень холодно, хотя большинство окон выбито и температура должна быть такая же, как на улице. Тем не менее теплый летний воздух будто не проникает внутрь.

На первом этаже лежала груда кирпичей, накрытых полиэтиленовой пленкой, лестница уходила еще ниже, в подвал. Из коридоров по обе стороны несло мочой, ходить здесь в туалет было как-то гадко, Лена решила выйти на улицу.

Она на секунду замерла, увидев закрытую дверь. Она отчетливо помнила, как пошутила, что в девятнадцатом веке не было самозахлопывающихся замков. Может, Алина убрала камень, когда снимала первый этаж? Да, наверняка. Лена толкнула тяжелую дверь и вышла на улицу. Снаружи было и правда теплее, чем внутри.

Из дневников Анны Дьяковой, 18 июня 1906 года

Плохо сплю, не хватает воздуха. Попробовала открыть окно, но легче не стало. Зябко и душно одновременно, пахнет сырой землей, как ни проветривай. Тишина давит. Днем кажется, что в усадьбе тихо, но все равно слышны звуки: в людской рубят дрова, в буфетной звякает посуда, в гостиной закипает самовар. Ночью же дом точно вымирает и снятся дурные сны, под утро вскочила — показалось, услышала детский плач, — да так и не заснула.

Люси чувствует себя хуже с каждым днем. Вчера она не спустилась к обеду, сегодня я слышала, как она кричала на служанку, пытавшуюся уговорить ее поесть, та выбежала из спальни в слезах. Я бы не стала это записывать, но меня потрясло то, что я увидела дальше.

Я вышла прогуляться в сад и увидела, что дверь в часовню открыта. Нашла внутри Люси, но в каком виде — платье кое-как застегнуто, волосы выбились из шпилек. Я подошла к ней, сказала: «Милая, позволь я тебе помогу». Она не обращала на меня внимания, раскачивалась на полу и смотрела на иконостас. Я хотела увести ее, пока никто не увидел, но она словно меня не замечала, а потом вдруг повернулась и сказала:

— Если Господь милосерден, почему он наказывает детей за грехи их родителей? Я молила Его о прощении, но Он так и не услышал меня.

Когда она заговорила, я почувствовала от нее запах спиртного. Сказала, что ей следовало бы поехать вместе со мной к Валерии, морской воздух и перемена места пошли бы на пользу, а она ответила:

— Я не оставлю своих девочек.

В часовне было холодно, из сада доносились шорохи. Я посмотрела на ее мутные глаза, растрепанные грязные волосы, и мне стало по-настоящему страшно. Никогда не видела ее в таком состоянии. Лиза уехала, и посоветоваться совершенно не с кем. С Николаем не хочу, ему и без того тяжело.

Ночью здесь становится не по себе. Знаете, как это бывает, при свете дня место выглядит совершенно обычным, а в темноте вдруг что-то меняется. Кажется, что за любой дверью, за любым поворотом тебя кто-то может поджидать. Кто-то недобрый, затаившийся до поры до времени.

Алина почувствовала, что лоб немного промок, и вспомнила, что забыла обновить пудру. Она видела Нику рядом со штативом и длинный коридор за ее спиной, постепенно уходящий во мрак.

— Слух обостряется, ты начинаешь слышать то, что не замечала днем. Где-то на чердаке капает вода. Что-то скребется этажом выше. Ты вспоминаешь истории, которые рассказывают об этом месте, и думаешь — что, если это правда?

Ника вскрикнула и дернулась, задев рукой штатив с телефоном, он качнулся, но, к счастью, не упал, а вернулся на прежнее место.

— Ты вспоминаешь истории, которые рассказывают об этом месте, и думаешь, что из этого вымысел, а что — правда, — повторила Алина после паузы. — В чем дело?

— Извини, извини, пожалуйста. На первом этаже и правда кто-то есть. Ты тоже это слышишь?

Алина замолчала и в абсолютной тишине услышала, как камешек проскользил по бетонному полу и со звоном ударился об осколок стекла. Следом поехал еще один, звук сместился, стал ближе к лестнице. Ника попятилась к стене, обошла штатив и встала прямо посреди кадра. «Чтобы я еще раз позвала с собой подруг», — подумала Алина.

— Конечно, там кто-то есть. Лена в туалет пошла, вот возвращается. Готова поспорить, сейчас она снова попробует тебя напугать. Выйди из кадра, пожалуйста, хочется уже закончить.

Ника отошла обратно.

— Извини.

— Запись идет?

— Да, нормально.

— Ладно. — Алина сделала паузу и посмотрела в объектив. — Вы знаете, я не люблю истории, в которых так и не появляется ответа. Мне хочется, чтобы убийца был найден и осужден, чтобы восторжествовала справедливость, особенно если речь идет о преступлениях против детей. Обычно я не рассказываю о нераскрытых делах, но чем больше я узнавала о семье Астафьевых…

Из дневников Анны Дьяковой, 20 июня 1906 года

Сегодня шла по второму этажу и увидела, что дверь в спальню девочек приоткрыта. Заглянула внутрь: под стулом стоят маленькие башмачки, кукла сидит на кровати — все оставлено в точности как было. Едва удержалась от слез, поспешно вышла и плотно затворила за собой дверь.