Все-таки поговорила с Николаем. Я беспокоюсь за Люси, она по-прежнему ничего не ест и, кажется, продолжает пить — не знаю, я почти ее не вижу. Сегодня я узнала, что она велела слугам не оставлять мальчиков одних ни на минуту, даже ночью в детской дежурят.

Спустилась в кабинет к Николаю, но он почти меня не слушал, сидел за столом, курил и смотрел куда-то в сторону, временами кивая. На секретере лежали нераспечатанные письма с соболезнованиями, сложенные в ровные стопки. Я пыталась объяснить, что дом и дети требуют его внимания, что заботы облегчают скорбь, что если найти себе дело, то и самому станет легче. Николай слушал с безучастным видом. Когда я спросила о распоряжении Люси насчет мальчиков, он только пожал плечами и сказал, что она вольна делать то, что считает нужным. О спиртном я так и не решилась заговорить, хотя он, разумеется, не может этого не замечать. Мне кажется, после смерти девочек между Николаем и Люси что-то надломилось, за все эти дни я ни разу не видела, чтобы они разговаривали. Так ничего и не добившись, я возвратилась к себе.

Луч упирался в высокую траву, целиком поле не просматривалось, но на тропинке не было никого. «Если кто и появится, вряд ли они меня заметят первыми», — подумала Лена, выключила фонарик и присела в кустах рядом с забором. Запрокинув голову, она рассматривала звездное небо и темный лес под ним. Окно на втором этаже светилось, Алина продолжала что-то говорить.

Сзади хрустнула ветка, Лена резко обернулась, пролила капли мочи на штаны и чертыхнулась. За спиной высокий забор усадьбы, сбоку кусты и лес. Она посмотрела на сплетение веток, подняла с земли фонарик, но включать не стала. На мгновение ей показалось, что сзади кто-то есть, по коже пробежал холодок. Может, белка или бездомная собака. Или собаки. Ой, вот со стаей собак встретиться бы совсем не хотелось.

Она быстро закончила, поднялась и торопливо застегивала штаны. От Ники неврозом, что ли, заразилась. В окне у лестницы показался силуэт, Лена не разобрала, кто это, но, увидев подругу, успокоилась: в конце концов, она здесь не одна и бояться нечего.

В последней комнате Алина продолжала записывать видео. Значит, у лестницы Ника. Лена помахала рукой, силуэт не ответил. Обижается все еще. Переведя взгляд обратно, она увидела, как к штативу подходит Ника. Кто-то стоял в нескольких комнатах от подруг. Лена почувствовала, как сердце выскакивает из груди и падает в пропасть.

— Представьте знатную семью начала века. Немыслимое богатство, огромная фамильная усадьба, дом в Петербурге, дружба с царской семьей. Супруги Астафьевы по меркам того времени были кем-то вроде современных миллиардеров или голливудских звезд.

В коридоре мелькнула тень. Контровой свет мешал Алине разглядеть детали. «Чтобы я еще хоть раз взяла с собой подруг», — снова подумала она.

— По неизвестным причинам у Астафьевых рождается пятеро нездоровых детей. С наследственностью все в порядке, ни с одной из сторон семьи нет истории ни физических, ни психических расстройств, напротив — бабушки, дедушки, братья и сестры отличались крепким здоровьем, многие стали долгожителями.

Из темноты прямо к ногам Ники вылетел камешек, она завизжала, истерично замахала, и штатив с телефоном с грохотом рухнул на пол.

— Твою мать! — закричала Алина. — Какого хрена, Лена, твою мать, что ты творишь! Ты вообще соображаешь, что делаешь? Это не смешно, это достало уже вконец!

Ника сидела на корточках и тряслась, закрыв лицо руками. Кто-то смеялся в темноте тонким детским голосом.

— Поехали отсюда к черту, — сказала Алина. — В студии сниму или одна завтра приеду, невозможно так работать.

Ника поднялась с пола.

— Я ее убью. Тебе конец, слышала?

Она зацепила ногой штатив, и несчастный телефон проехался экраном по полу. Алина набрала воздуха, но Ника уже быстро шла по коридору.

— К черту.

Алина подняла телефон, посмотрела на экран — уцелел, отцепила его от штатива. Сложила контейнеры с остатками еды в пакет, начала выключать и разбирать лампы, укладывать их в спортивную сумку. Бросить бы здесь обеих дур и уехать одной.

Кольцевая лампа в сумку влезла, но молния не застегнулась, по-хорошему нужно было все достать и сложить нормально — раньше застегивалось же, но она просто накинула ремень на плечо, взяла в одну руку телефон, во вторую пакет с остатками еды, быстро проверила, не забыли ли они чего, и пошла к лестнице.

Нормальный фонарик она на нервах бросила на дно сумки, тусклый свет телефона выдергивал граффити на стенах, паутину на окнах, пустые серые комнаты. Внизу что-то громыхнуло. Шаги Ники стихли, и Алине казалось, что она осталась здесь совершенно одна.

На третьем этаже хрустнуло стекло, она высунулась с лестничной площадки, запрокинула голову и позвала подруг, но никто не ответил. Посмотрела на ржавые скобы, уходящие наверх, возникло предчувствие, что сейчас кто-то толкнет ее в спину, и она упадет прямо на груду кирпичей на первом этаже.

Алина попятилась прочь от перил, вдруг услышала шорох в соседней комнате, втянула носом воздух и почувствовала, что к запахам пыли и плесени примешивается запах, которого здесь раньше не было. Запах гниения.

Она медленно поставила на пол спортивную сумку с лампами. Это, должно быть, Лена, или Ника, или случайный человек, забравшийся в усадьбу. Этот запах и тихие смешки не свидетельствовали ни о чем хорошем — «И все же, — подумала Алина, — все же я блогер или кто». Она сделала несколько шагов, зашла в соседнюю комнату, посветила вперед и завизжала.

Из дневников Анны Дьяковой, 21 июня 1906 года

Ночью проснулась от крика, услышала топот и голоса этажом ниже. Поняв, что, по всей видимости, это не пожар, я решила разобраться во всем утром, но голоса не умолкали. Проворочавшись с полчаса, быстро переоделась в дорожное платье, накинула шаль, убрала волосы и спустилась вниз, молясь, чтобы в темноте никто не разглядел, как я выгляжу.

Навстречу по первому этажу шли слуги, возвращаясь в свои комнаты; я остановила Дуню, самую сообразительную из горничных, и спросила, что произошло. Марии Фридриховне приснился кошмар. Я пошла дальше и обнаружила Николая и Эдуарда Семеновича у комнаты няньки.

Из рыданий няньки я поняла, что ей привиделось, будто Анечка стояла над ее кроватью и звала поиграть. И она рассказывала такое отцу, только что потерявшему обеих дочерей! Э. С. тщетно пытался заставить ее замолчать, а Николай стоял с лицом белым как полотно и смотрел на эту отвратительную сцену, словно ему и без того было мало страданий.

Я так рассердилась, что готова была тут же велеть этой женщине убраться из дома, но вдруг Николай повернул голову и шепотом сказал: «Люси». Она шла по коридору в одной ночной рубашке и босиком! Растрепанные волосы, заплаканное лицо, и, Боже, все видели, что через рубашку просвечивает ее грудь.

—Я слышала крик. Что случилось? — спросила она.

Я посмотрела на Э. С. и взглядом ему объяснила, что, если нянька посмеет хоть слово сказать при графине, я не потерплю ни ее, ни его.

— Сударыня, произошло недоразумение, я прошу прощения… — начал бормотать Э. С., но Николай его перебил.

— Люси! — сказал он, снял с себя пиджак, набросил ей на плечи и повел обратно в спальню. Бедная Люси пыталась вырваться и вернуться к няне, но, к счастью, Николай удержал ее.

Когда они скрылись, я подошла к няне и сказала, что завтра же она должна уехать, и я позабочусь о том, чтобы ее не взяли на работу ни в одну приличную семью. Э. С. начал извиняться, не стала его слушать. От злости потом не могла заснуть полночи.

Мне не хотелось бы ни в чем упрекать горюющих родителей, но я всегда считала, что от этой женщины следует избавиться. Попустительство Астафьевых когда-нибудь должно было довести их до беды. За столько лет не найти для девочек хорошего доктора! Господи, что я пишу, верно, совсем измучена бессонницей.