На первом этаже хлопнула входная дверь.

— Хотя… Простите, я вам говорю, что Катя была счастлива, но на самом деле я не знаю. Я постоянно прокручиваю в голове наши последние разговоры, пытаюсь найти, чего я не замечала. Такое же не происходит внезапно? Обычно люди намекают друзьям, что они готовятся сделать, это любой психиатр подтвердит. Она мне подарила кулон дорогой, сказала, что не носит, а мне пойдет. Я все думаю — вдруг это и был намек. Вещь на долгую память. Мне казалось, я хорошо ее знаю, мы с детства дружили. А теперь кажется, что я ничего о ней не знала и как только подругой себя могу называть. Извините. — Вероника расплакалась и закрыла лицо руками.

Аня почувствовала себя неловко, перевела взгляд на поле в окне, снова посмотрела на девушку.

— Мне очень жаль.

— Извините, — повторила девушка. — Ладно, спасибо, приятно было о Кате поговорить. Меня друзья устали слушать, считают, что за два года можно уже забыть, но такое не забывается. Она самым близким моим человеком была.

— Мне правда очень жаль.

Вероника быстро кивнула, наклонилась к ноутбуку и в последнюю секунду сказала:

— Подождите! Вы про странное спрашивали, было кое-что. Может, это ничего не значит, но однажды она сказала, что в Асташово с ней говорит сама земля.

— Земля?

— Да. Я подумала, это образ, она часто метафорами говорила, не поймешь — всерьез или нет. Про землю за месяц до смерти сказала, вскоре после переезда. «Здесь живая земля, она говорит со мной» — как-то так. Может, это ничего не значит, но я запомнила, это было необычно даже для нее.

— Простите, можно спросить? — сказала Аня. — Как именно Катя покончила с собой?

— В реке утопилась. Я сначала поверить не могла, думала, несчастный случай. Но она в одежде была, какой уж тут несчастный случай.

Всплыло уведомление: тимлид поставил Леше встречу на завтра. Аня подумала, что нужно об этом не забыть, подошла к окну и увидела мужа и сына, бредущих по полю. Леша слегка покачивался на ходу, и даже с такого расстояния она видела, что ему плохо.

После обеда мужики и Лев, не отходящий от отца ни на шаг, вернулись на поле. Аня положила запеканку в контейнер и пошла в деревню. Она хотела взять еще фруктов, но испугалась, что это будет выглядеть как подаяние и Марья Архиповна может обидеться.

Палисадник старушки зарос сорняками, посреди одуванчиков и чертополоха Аня увидела нечто, напоминающее клумбу, огороженную булыжниками и очищенную от травы. Из земли пробивались ростки цветов. Определить, что это, она не могла, вспомнила про грязевое поле перед домом и что на следующей неделе к ним приедут рабочие укладывать газон.

Дверь была приоткрыта. Аня постучала, заглянула внутрь.

— Войдите! — крикнули из глубины дома.

Голос принадлежал явно не Марье Архиповне. «К ней приехали родственники, — обрадовалась Аня. — Ну конечно, она вовсе не одинока, ей кто-то помогает». Аня зашла внутрь и после аккуратного тамбура оказалась на чистенькой кухне с еще влажными полами. Задержалась на пороге с контейнером в руках, сняла кроссовки. На кухню выбежала женщина в платке.

— Ой, Аня, это вы, а я-то думала — кто пришел.

Очень похожа на Палну, но не она.

— Татьяна, если вы не помните, — улыбнулась женщина. — Или Таня, как вам удобнее. Не знала, что вы знакомы с Марьей Архиповной.

— Да я вот запеканку ей принесла, чаю хотела предложила попить. — Аня протянула контейнер.

— Надо же, как неожиданно, — сказала Татьяна. — Вы заходите, заходите. Я как раз чай пью. Пришла помочь, жду, когда суп сварится.

На плите булькал борщ. Аня шагнула на кухню и почувствовала, как промокают носки.

— Я буквально на пять минут, — сказала она. — У нас ремонт, времени совсем нет.

— Вы же сказали, что чаю попить хотели. — Татьяна забрала у нее контейнер и поставила на столешницу.

«Да — с несчастной одинокой старушкой», — подумала Аня.

— А Марья Архиповна спит. С утра опять суетилась: дверца у шкафчика отвалилась, решила сама починить. Сколько раз ей говорили: вы скажите, что вам нужно, мы сделаем, — нет, хочет сама. То кашу решит сварить, то во дворе цветы посадить, ни минуты покоя. Выматывается от любого дела и лежит потом весь день без сил.

— Я с ней познакомилась, когда она воду в колонке набирала, — сказала Аня.

— Вот и я о чем, кошмар. Я бы принесла ей воду, ну куда ее саму понесло, два дня потом не вставала. Говорит — какой смысл жить, если ничего не делать.

Татьяна накрыла суп крышкой и вернулась к столу.

— Вы одна ей помогаете?

— Нет, что вы, ей все здесь помогают по мере сил. На кого еще надеяться, если не на соседей.

— А дети у нее…

— Сын был, умер уже. Правда, от него и при жизни толку не было, непутевый парень. С мальчиками часто так. Все о сыновьях мечтают, я и сама мечтала, но с возрастом понимаешь, что надеяться можно только на дочерей.

Татьяна вытерла пот со лба, поправила платок и задумчиво взяла печенье. Аня подумала, что она говорит о чем-то своем, но постеснялась спросить.

— У меня трое, и все пацаны, — сказала Татьяна, ответив на ее мысли. — Взрослые, слава богу, разъехались давно, живут кто где. Не навещают — и ладно, лишь бы у них все хорошо было, верно ведь? Но что я все о себе, расскажите лучше, как ваша стройка? Я все не могу запомнить, как эта гостиница называется, которую вы строите?

— Глэмпинг, — сказала Аня и начала рассказывать, как стройка, думая о том, как бы ей свернуть этот бессмысленный разговор и уйти.

Татьяна задавала вопросы, из которых следовало, что как стройка — она и так знает со слов Сереги и Василия. Тем не менее Аня продолжала рассказывать и думала, что с соседями им повезло: все, с кем она здесь успела познакомиться, на удивление приятные люди, не доставляющие никаких проблем, если, конечно, не считать проблемой, что они настолько тихие и незаметные, что иногда в деревне ей становится не по себе.

Борщом запахло сильнее, Татьяна вскочила и подбежала к плите.

— Готов, кажется. Хотите супчику?

— Нет, простите, мне пора идти, — сказала Аня и собиралась уже встать, но остановилась. — А я могу вас спросить? В нашем доме раньше девушка жила, вы ее знали?

— Конечно. — Татьяна переставила кастрюлю. — Ох, жуткая история. Вы же знаете, что она… просто кошмар. Такая молодая, мы все в ужасе были, ну как же так.

— Какой она была?

— Ой, Анечка. Про мертвых нельзя злословить, но я вам честно скажу — не без странностей. Милая девочка такая, приветливая. Сначала спокойно жила, а потом будто с ума начала сходить. Истории рассказывала страшные, боялась чего-то. Я до сих пор себя корю, что видела, как человеку плохо, и не вмешалась.

У Ани похолодели руки. Получается, Вероника ошибалась, когда говорила, что Катя ничего не боялась. Татьяна наклонилась через стол и прошептала:

— Она слышала голоса. Говорила, что здесь все живое — и лес, и река, и поле — и она может общаться с ними. Я тогда не обратила внимания, ну мало ли, творческий человек, я баба простая — мне не понять. А потом я Палне это рассказала, а она говорит — это как с Господом: ты можешь говорить с ним, но если он начал отвечать — беги к врачу. Вот пока мы думали, как помочь, все и случилось. Такая трагедия, просто кошмар.

Аня вспомнила, как Леша не спит по ночам, постоянно проверяет камеры вокруг дома, поворачивает голову, словно услышал что-то, и ей стало не по себе. Нужно написать подруге-психиатру, подумала она, совета спросить. В глубине дома застонала Марья Архиповна. Татьяна вскочила и убежала в комнату со словами, что той нужно сделать укольчик, а то болеть будет.

Нашел фотографию Асташово 1928 года, снятую с холма неподалеку, а вот этот же вид месяц назад. Тот же пейзаж, та же улица, дома настолько похожи, что можно играть в «найди десять отличий». Раньше в деревне был двухэтажный дом — больше нет. Изгиб реки немного изменился. Лес слева вырубили, полоска деревьев стала уже, а поле расширилось. В остальном — словно это та же самая деревня.