На работу, однако, Славу не приняли. Вот он и негодует: «Директор сказал, что нет такого права принимать в шахту пятнадцатилетних. А я сильнее другого тридцатилетнего… Считаю, это глупо из-за каких-то параграфов мешать человеку работать. Что тут плохого, если я хочу жить самостоятельно, а не сидеть на родительской шее?.. Напечатайте, пожалуйста, про этого директора, что он формалист и буквоед; за такие дела его надо крепко пробрать».

Вроде бы все верно? Одни хотят учиться, другие нет. Вот этот юноша не хочет. Жаждет сам зарабатывать на хлеб. Ему мешает какой-то формалист. Взгреть бы того формалиста, не правда ли?

Нет, неправда! Совсем неправда!

Есть в этом письме такие суждения, с которыми даже неловко спорить. Например, вот это: «Зачем мускулам Пушкин?..» Я бы поспорил, да боюсь отклониться в сторону. К тому же, думаю, каждый и без меня сумеет убедить Славу Чернышева в том, насколько нелепо, насколько дико звучит эта его «звонкая» фраза.

«Зачем?..» Да хотя бы для того, чтобы просто грамотно писать. Ведь, признаюсь, мне пришлось порядком отредактировать его письмо, исправить ошибки, расставить точки и запятые. Вот что значит — «не хочу учиться!..».

Но вернемся к главной теме нашего разговора. Впрочем, нет, еще одно маленькое отступление.

Человек собрался «на завод или землю копать». И наивно думает, что ему нужны одни только мускулы. Это здорово, конечно, что он сильней другого тридцатилетнего. Можно лишь позавидовать хорошей, доброй завистью. Только что он сделает одними мускулами-то, когда и на заводе, и на фабрике, и в шахте, и на поле — всюду работают умные, точные и тонкие машины, с которыми меньше всего приходится разговаривать языком мускулов, зато куда больше — языком науки.

Нет, не то время, чтобы знания были нужны одним врачам да инженерам. Сегодня без них совсем некуда податься. Раньше неучей пугали: пойдешь мешки носить да лес пилить… Теперь и туда дорога закрыта: там тоже работают сложнейшие машины. Как справишься с ними?..

Итак, бездушный бюрократ-директор не принимает на работу жаждущего трудиться паренька. Заметьте: рабочие на шахте нужны! Слава не пишет, что все места заняты, что нет потребности в рабочих руках. Значит, нужны люди, а директор Славу все же не берет. «Параграфы» ему мешают.

Какие еще параграфы?

Параграфами Слава иронически именует закон. Верно, есть такой закон, что мешает директору, даже если бы он и хотел, принять Славу на работу.

Это закон, за который давно боролись честные люди России.

Закон, за который до сих пор безуспешно борются прогрессивные силы во многих капиталистических и колониальных странах.

Закон, с которого начала свою короткую и героическую жизнь бессмертная Парижская коммуна.

Закон, существующий с первых дней Октября.

Прекрасный закон. Благородный закон. Человечный закон.

Он запрещает тяжелый физический детский труд. А труд горняка, труд под землей — это тяжелый труд.

Не случайно же там короче рабочий день и более высокая зарплата. Не случайно таким особым почетом окружены у нас шахтеры, не случайно многие из них награждены высшими знаками отличия.

Героический труд! Но тяжелый. Всем открыты пути в шахту. Но не раньше чем с восемнадцати лет.

Потому что для неокрепшего организма, несмотря на самые здоровые мускулы, эта нагрузка непосильна. Рано или поздно она даст себя знать.

Порадуемся же закону, охраняющему наше здоровье. Поблагодарим директора, честно соблюдающего этот закон.

А уж если кого и следует пробрать, так это именно Славу. Ибо Слава не только незаслуженно напал на ни в чем не повинного директора, а сам оказался в роли нарушителя закона.

Какого?

Ну конечно же, закона о всеобщем обязательном обучении…

Людей, которые так вот, как Слава, недовольны «параграфами», не слишком много. Куда больше других. Эти «другие» в принципе не против «параграфов», они за.

Есть закон, который что-то запрещает, что-то повелевает? Ну и прекрасно. Ну и пусть себе. Лишь бы только он не касался меня.

Встречаются люди, которые по каким-то причинам склонны причислять себя к кругу «избранных», не таких, как все остальные. Они почему-то считают, что могут позволить себе поступки, за которые не только не гладят по головке, но и сурово карают. Других — не их…

Одни полагают, что эта привилегия им дана за какие-то заслуги, другие — потому, что имеют сильных заступников. А третьи никак это не объясняют — просто им тесно в рамках закона, и они самовольно решают сделать для себя некое изъятие из общих правил.

Самое печальное, что на некоторое время иным из них это действительно удается. Пусть на очень короткое время, но все же…

Однажды пришла ко мне разгневанная женщина — ее сына, восьмиклассника, «заставляют возиться с какими-то граблями». Женщина кричала, хотела, чтобы ее Жорика оставили в покое: он так музыкален, у него такие нежные пальцы, что одно прикосновение к граблям может нанести будущему Паганини непоправимый урон.

Я попробовал напомнить:

— Но ведь производственная практика обязательна для всех… В каком глупом виде окажется ваш сын, если все будут работать, а он нет. Его же засмеют…

Женщина возмутилась:

— Нет правил без исключений.

— Эта пословица неточна, — возразил я. — Закон, например, не допускает никаких исключений. Он обязателен для всех.

Женщина обозвала меня формалистом и привела на подмогу еще двоих. Отрекомендовавшись членами родительского комитета, эти двое — домашняя хозяйка и заслуженный пенсионер — стали корить меня за неумение «найти индивидуальный подход», за «бездушие» и «крючкотворство».

— Не у каждого же есть музыкальные способности, — заметил пенсионер. — Талант требует к себе особого отношения.

Я встретился с Жориком — упитанным, дерзким верзилой. Он не хотел ни работать, ни учиться, ни играть на скрипке — он хотел только «красиво жить». Я попробовал ему втолковать, что требовать для себя исключений не только нельзя, но и постыдно. Однако скоро я понял, что мои попытки напрасны: на все разумные доводы и Жорик, и его мама, сидевшая рядом, отвечали категорически: «Нет!..» А Жорик даже заявил мне, что никто никого не может насильно заставить работать — «разве что приговор суда».

И этот приговор в конце концов прозвучал: спекулянт заграничным барахлом — юный Жорик получил по заслугам.

А ведь его можно было спасти. Когда мы вели этот трудный разговор, он еще не был преступником…

Убеждение в том, что законы писаны не для всех, довольно живуче и порой проявляет себя в самых неожиданных и весьма опасных формах.

Я знаю случай, когда шофер, в пьяном виде совершивший наезд на прохожих — наезд, стоивший нескольких жизней, — чуть было не избежал ответственности, искусно переложив вину за случившееся на сами жертвы. Другому это ни за что бы не удалось. Но то другому!.. А этот шофер был не простой — директорский. А завод, которым руководил директор, был гордостью района. И стыдно сказать: директор, всеми уважаемый, прекрасный организатор, человек с заслуженным, очень высоким авторитетом, использовал его для дела антиобщественного. Порадел «родному человечку» — постарался покрыть зло… И на первых порах преуспел…

А совсем недавно газеты сообщили о другом возмутительном случае… Хулиганом оказался центральный нападающий одной футбольной команды. И вот влиятельные болельщики выступили в роли покровителей преступника. Успехи любимой команды оказались для них важнее закона и совести. И некоторые районные блюстители правосудия пошли у них на поводу.

Но и в том, и в другом случае попрание закона длилось недолго. Потому что вся работа и милиции, и прокуратуры, и суда проходит не за плотно закрытыми дверьми, а на глазах у людей. Зная законы и уважая их, мы не только приучаемся соблюдать законы сами, но и требовать, чтобы их соблюдали все другие — и граждане, и организации. Тем паче такие организации, которые вообще существуют лишь для того, чтобы блюсти закон, поддерживать порядок, им установленный. У нас всегда прислушиваются к голосу тех, кто сигнализирует о том или ином нарушении закона. И поэтому, окажись такое нарушение «незамеченным», вышестоящий орган прокуратуры или суда исправит ошибку нижестоящего.