— Это предназначалось для девочки, — сказала Иржичкова. — Маленькой, раз подошла моя рука. Значит, догадаться должен даже ребенок.
— Судя по воспоминанием Гединея, они не рождаются сверхразумами, — кивнул Троост. — Если только за них не думали ИИ, загадка не должна быть переусложненной. Мы упускаем что-то, для Тары очевидное — но что именно?
Стувейра прошлась по зеленой траве. Та мягко приминалась под чешуйчатыми ступнями. Земля казалась обычной землей, сырой и немного влажной — здесь недавно рассвело, на траве еще лежала роса. Серранка посмотрела вдаль, чуть шевеля губами.
— Помнишь Тахор… — повторила она, чуть телепая языком. — Это ее копия… Тахор… что такое Тахор?
— Не знаю, — ответил Остоксеко. — Возможно, одна из планет-колоний. Или город.
— О чем задумалась, звездочка? — раздался вдруг снова голос Гединея. — Стоя на месте, ты ничего не найдешь. Пока темно, здесь секретиков нет.
— Ясно, нам надо двигаться, — сказала Стувейра. — Тогда будут и подсказки. Но он мог бы сказать это сразу.
И она раздраженно зашагала в сторону леса, а следом двинулись остальные. Троост пристально смотрел на субэкран биоскателя, но иногда поглядывал и на другой, чертящий красную линию между Маддоном и Номером Тридцать Четыре.
— Светлее, — снова раздался голос минут через сорок. — Ты очень медленно движешься, звездочка, но я тебя понимаю, тут очень красиво. Ты знала, кстати, что мама очень любила тахорскую галсику? Я посадил ее здесь для нее.
— Видимо, речь о тех красных цветах, — произнес Троост.
— И они, возможно, подсказка, — быстро пошла к зарослям Стувейра.
— Темно! — раздался насмешливый голос. — Нет, звездочка, там ничего нет, не трать зря время. Просто раз уж ты решила погулять — почему бы, в самом деле, не поговорить о маме?
— Он видит нас, но не понимает, что мы — не Тара, — произнес Троост. — Значит, это не ИИ, а просто скрипт, хоть и умный. Он просто реагирует на движение чего-то… титаноподобного.
— Значит, хорошо, что вы с нами… — проворчал Остоксеко и тут же осекся, потому что Гединей снова заговорил.
— Твоя мама была… как описать кого-то, кого любишь больше всего на свете? Слова не передадут этих чувств. Самая добрая, умная, смелая, ласковая, самоотверженная… как иначе? Она же твоя мама… Хм!.. Лучше расскажу всякие разные случаи!.. кстати, уже теплее. Мы познакомились в Городе Тапу. Это первобытная планета, твоя мама учила аборигенов основам медицины и ремесел. Они считали ее богиней, пытались поклоняться, и ее это веселило. Они спрашивали ее о всяком, и она в шутку нагородила им небылиц, в том числе о своем небесном муже. Она сказала это, чтобы отшутиться, когда ее спросили, не хочет ли она взять себе мужа из их числа. Видимо, не хотела обижать тамошних рако-обезьян. Ну и потом, когда с небес спустился я… что все подумали? Правильно, что я и есть этот небесный муж. Было очень неловко. А я-то просто почувствовал на планете одного из наших и залетел поздороваться.
— Пешком мы будем слушать рассказы о маме очень долго, — заметила Стувейра.
— А мне интересно, — сказала Иржичкова.
— В самом деле, не мне жаловаться, — сказал Остоксеко. — Я же хотел побольше узнать о лакетери. Вот, узнаю. И это на самом деле полезная информация. Нам известно, что лакетери посещали нашу планету и вступали в контакт с нашими предками, но…
— … С твоей мамой было хорошо… — продолжил Гединей, и Остоксеко осекся. — Нечасто бывает, чтобы титану с кем-то было лучше, чем одному. На протяжении долгого времени, я имею в виду. Но твоя мама — особое дело. Наши души были в родстве, и мы сразу это почувствовали, а потому все было очень просто. Мы решили путешествовать вместе, пока не найдем место, где решим остаться. Мы нашли такое место, а потом… Светлее, звездочка, совсем светло.
Земляне и серраны закрутили головами. Дроны-разведчики так и вьюжили вокруг, но первой заметила Стувейра. Они подошли к лесу, и на самом его краю выделялось огромное дерево с необычной формы дуплом — словно аккуратно вырезанное окно, затянутое переливающейся мыльной пленкой. Серранка ринулась к нему, принялась шарить внутри…
— Есть! — крикнула она, доставая находку.
То был темно-зеленый цилиндрический кристалл с аккуратными выбоинами. Земляне и серраны обступили его и принялись сканировать на химический состав, массу, излучения. Однако химически это оказался обычный карбонат гидроксомеди с незначительными примесями, масса — полтора килограмма, нерадиоактивен, нетоксичен…
— Просто кусок камня, — сказал Остоксеко. — Выглядит как часть изделия.
— И тут был… есть силовой экран, — сказала Стувейра, снова засовывая руку в дупло. — Мягкий. Но нужно прикладывать усилие.
— Тут что-то есть, — произнес Троост, увеличивая разрешение взгляда. — Если повернуть вот так и посмотреть под углом, на свет…
Кристалл повернули — и увидели внутри картинку. Двумерную… трехмерную… как будто даже четырехмерную. Крохотный замок, похожий и одновременно не похожий на земные и осорские. А увеличив разрешение взгляда еще сильнее, Троост заметил на балконе совсем микроскопическую фигурку в нарядном розовом платье…
— Это игрушка, — сказал он. — Возможно, часть игрушки. Сюда и сюда явно нужно что-то вставлять.
— Секретики, — произнесла Стувейра. — Не секретик. Во множественном числе. Должны быть еще.
— Вот ты и нашла первую часть ключа, звездочка, — снова раздался голос Гединея. — Но тебе понадобятся и другие, и их я припрятал подальше. Нам же некуда торопиться? Кстати, если ты проголодалась, в нише слева есть батончики.
Иржичкова присела на корточки, щупая дерево. Часть коры подалась, и она извлекла четыре длинных коричневых цилиндра в прозрачной обертке.
— Ничего себе, — произнесла Стувейра. — Конфеты лакетери. Сколько же им лет?
— Как думаете, они еще съедобные? — спросила Иржичкова, разворачивая одну.
— Съедобные, — кивнул Троост, глядя на субэкран анализатора. — Признаков порчи нет, для человека пригодны. Для серрана… тоже пригодны, хотя, возможно, покажутся невкусным
Стувейра все же взяла батончик и с легкой опаской откусила кусок мелкими зубками. А вот Остоксеко свой есть не стал — спрятал в поясную сумку и неодобрительно посмотрел на остальных.
— Обжоры, — буркнул он. — Это может иметь научное значение, мы первый раз находим что-то съедобное.
— Я оставлю кусок для земных титанологов, — пообещал Троост.
— Если они подобны вам, то тоже их просто сожрут, — проворчал Остоксеко. — Уму непостижимо. Ему могут быть миллионы лет.
— Да, я только что получил достижение, — сказал Троост. — «Поедатель древностей»… правда, оно предназначено для выдержанного вина, «столетних яиц», сюрстрёмминга… мы с вами, Богуслава, кажется, установили рекорд.
Несмотря на древность, батончики оказались очень вкусными. Их словно сделали только вчера… сложно сказать, как именно. Вряд ли титан Гединей делал конфеты своими руками, так что, видимо, они синтезированные.
— Это все хорошо, но мы на этой луне уже третий час, — произнесла Стувейра. — Если частей ключа несколько, и остальные спрятаны дальше, мы тут застрянем на несколько дней.
— Да, поэтому я предлагаю немного ускорить передвижение, — сказал Троост, поднимая голову.
В небе плыл огромный зелено-синий диск Маддона, еще несколько окутанных силовыми полями лун, а кроме того — быстро растущий коричневый кружочек.
— У Номера Тридцать Четыре силовой экран отключился, так что можно пригнать транспорт, — сказал Троост.
«Нимрод» не стал приземляться. Он вышел на орбиту маленькой луны, и из грузового люка выскользнул средний флаер. Управляемая автоматом, быстроходная машина опустилась рядом с землянами и серранами, и Остоксеко первый залез в кабину. Старика это приключение успело утомить.
— Пойдем на малой высоте и скорости, — сказал Троост, отрывая флаер от земли.
Слепок Гединея не увидел ничего такого в том, что теперь Тара не идет, а летит. Он добросовестно подсказывал:
