— Как можно сократить количество хлеба? — растерялся Либерий. — Ты чего сюда притащил? Думаешь, я это жрать буду? Проваливай, Марк. Иди, спрячься за дьяконами. Тебя и за ними достанут.

— Корабль тонет, магистр, а я протягиваю вам руку, — спокойно возразил Марк. — Может, я и сволочь, но не дурак. В течение пары лет люди начнут есть это больше, чем хлеб. Потому что горячее и вкусное. И хранится долго. Тогда множество пекарей просто разорится. Вы хотите быть в их числе?

— Да, ты не дурак, — успокоился вдруг Либерий и сложил руки на груди. — Ты очень хитрая сволочь. Чего в этот раз удумал? Хочешь вообще всех денег лишить? Не только меня?

— Попробуйте, почтенный, — уверил его Марк. — Это вкусно. А то, что у нас произошло — это мелкая размолвка. Сегодня я вас лишил денег, завтра вы меня. А послезавтра мы заработали их вместе. Жизнь слишком сложна, чтобы умным людям копить обиды друг на друга. Сказано в Писании: время разбрасывать камни и время собирать камни. Сейчас настало время их собирать.

— Да пропади ты пропадом, Марк, — с тоской произнес Либерий. — Ненавижу тебя. Так охота башку тебе проломить, ты бы знал… Но ведь по запаху чую, что-то дельное. И если не я, то другой возьмется.

— Именно так, господин, — вежливо поклонился Марк. — Просто воткните вилку, намотайте и ешьте.

— Вкусно, — сказал Либерий, когда с задумчивым видом прожевал первую порцию. — Что это?

— Измельченная тракта, — ответил Марк, и магистр застонал.

— Проклятье! Ты что, хитрозадая сволочь, покрошил сухое тесто, сварил и полил соусом из базилика? И все?

— Да, — коротко ответил Марк. — Соусы могут быть разные. С травами и без. А еще сюда можно добавить рубленое мясо.

— Провались ты в Геенну, Марк, со своими придумками, — горестно вздохнул Либерий. — Тракта хранится неделями. Ее любая дура насушит, а потом приготовит. Хлеб требует печи, дров и умелого человека, который его испечёт. А эту дрянь можно сварить в любом доме. Ты что наделал? Ты ведь сотни семей пропитания лишил.

— Хлеба будет нужно меньше, — терпеливо произнес Марк, — а зерна и муки столько же. Тут опасность в другом. Слишком просто ее делать. Если коллегия под себя это дело возьмет, то пекари при деньгах останутся. А то и заработают. Зимой пасту можно сушить около печей. Хлеб-то все равно никуда не денется.

— Ты ведь мог свою коллегию создать? — глубоко утопленные глазки магистра сверлили Марка подозрением. — С твоими связями это раз плюнуть. Мы бы пекли хлеб для анноны и медленно разорялись, а ты бы золото греб лопатой. Почему не стал?

— Не хочу сотни семей без заработка оставить, — признался Марк. — Не хочу, чтобы люди меня проклинали. Я ведь понимаю, что пока власти разберутся, что произошло, пекари разорятся дотла. Повинности с них никто не снимет.

— Правильно понимаешь, — поморщился Либерий. — Ладно, говори, чего хотел? Я ведь по глазам вижу, что не просто так мириться пришел. Проси.

— Я стал прокуратором семьи капуанских Меммиев, — скромно потупился Марк. — Хочу пристроить зерно по честной цене. Поспособствуйте, господин. Хорошая кампанская пшеница. Замолвите свое слово перед людьми. Могу сам заняться, но не хочется времени тратить. Просто скажите мастерам, что у меня зерно есть, и что вы не станете на них сердиться, если они у меня его возьмут.

— Цену какую дашь? — поморщился Либерий.

— Как у всех, — развел руками Марк. — Мы же теперь друзья.

— Иди, — отмахнулся Либерий. — Скажу. Зайду к тебе, покажешь, как сушку устроил. Так-то дело нехитрое, но взглянуть нужно. Если из тракты воду не выгнать, ей тут же конец придет.

— А на пир нас с отцом позовете? — набрался наглости Марк. — Ну, чтобы все увидели, что у нас больше нет вражды. А мы при всех хороший дар поднесем.

— Позову, это даже полезно, — сказал Либерий после раздумья. — Через три дня совет коллегии будет. Ты стол накрываешь на пятьдесят человек. Вот этой своей трактой людей и накормишь.

— Хорошо, — кивнул Марк. — Поговорите с префектом, чтобы не позволил никому в Риме пастой торговать?

— Да уж не сомневайся, — поджал губы Либерий. — Первым делом поговорю. Ты и так от меня немалый кусок откусил. Если еще и этого лишиться, ты половину мастеров по миру пустишь.

Пришедшие на совет коллегии уважаемые пекари смотрели на происходящее во все глаза. Марк, Тит, его жена и дочери поставили во дворе коллегии жаровни и творили на них что-то непонятное. Жарили копченое мясо, бросали прямо в сковороду отваренные полосы теста и заливали все это взбитым яичным желтком с тертым сыром. Пекарь Аника, пришедший последним, готов был поклясться, что видел, как Марк свою снедь толченым перцем посыпал, но решил никому не рассказывать, а то засмеют еще. Скажут, что совсем плох глазами стал.

Люди понемногу занимали столы перешептываясь. То, что выскочка Марк смог помириться с магистром, все уже догадались. Иначе мальчишка не сиял бы улыбкой кота, укравшего рыбу с хозяйского стола. Но вот что это за блюдо такое, люди так и не поняли. Только Захарий, работавший по соседству, прогудел.

— Это в Марковом термополии продается, почтенные. В том, что на Субуранском спуске Первые три дня бесплатно давали, так местные за него едва не передрались. А теперь ничего, покупают и нахваливают.

— Это чего такое, Захарий? — спросили у него.

— Карбонара называется, — пожал плечами тот. — Только не спрашивайте, при чем тут уголь. Я сам не знаю.

Марк и Тит сели за стол, где уже поставили кувшины вина, хлеб и плошки с оливками. Обычно пир в коллегии на этом заканчивался, но Марцелла, Лета и Фауста расставили тарелки, куда начали накладывать неведомое блюдо. На полсотни человек приготовить непросто, а потому ждать не стали. Пир начался с положенных возлияний.

— Почтенные мастера! — Тит встал. — Горе тем, кто омрачает свое сердце злобой. Все мы пекари от роду. Нам вместе держаться надо. Почтенный Либерий, прими от нас с сыном дар. Не держи зла в сердце.

Тит протянул сложенную далматику из тончайшего египетского льна, и пекари завистливо вздохнули. Хорош дар, к императору в такой войти не стыдно. Видно, идут у выскочек дела, раз подобные траты могут себе позволить.

— Нет зла в моем сердце, — Либерий махнул пухлой рукой. — Марк юн и горяч. Он не всегда думает, когда делает. Это всё молодость, а она быстро проходит. Я не могу долго сердиться на людей. Господь велел прощать. Вот я и прощаю.

— Это чего такое? — не выдержал Аника, который подсмотрел, как Либерий накручивает на вилку пасту и степенно кладет ее в рот.

— Это, почтенные мастера, — ответил Либерий, — то, что может нас разорить, а может обогатить. Если мы с вами позволим другим эту Маркову затею делать, конец нам.

— Вкусно! — понеслось по столу.

— Убей бог, до чего вкусно!

— Это же тракта, только вареная, — изумленно прошамкал Аника, когда и ему положили новое блюдо. Он так удивился, что говорил с набитым ртом. — Почему мы через нее разориться должны?

— Да потому что ее любой насушить может, — хмуро ответил Захарий. — Ты повинность выполнишь перед анноной, а зарабатывать на чем будешь? Сам ведь знаешь, с императорского хлеба нам одни убытки.

— Убей меня гром! — Аника не донес вилку до рта. — Если это жрать начнут, конец нам.

— Не бойтесь, почтенные, — Либерий довольно улыбнулся. — Сиятельный префект даровал нашей коллегии привилегию. Эту пасту только мы сможем продавать в Риме. Он, хвала господу, понятия не имеет, что это такое. Я сказал, что это еще один товар из муки, он и не стал упрямиться.

— Давайте выпьем за магистра Либерия! — Марк встал с кубком в руке. — Его предусмотрительность и мудрость в делах не знает себе равных!

— Выпьем, — выдохнули пекари, браня про себя неугомонного юнца последними словами. Одно беспокойство от него.

Хорошо, с облегчением думал Марк. Теперь-то уж точно зерно Меммиев пристрою. Двадцать пять без малого тысяч модиев. Я бы с ума с ним сошел.