Марк закрыл глаза, чтобы не видеть непроходимую дуру, которая только что спустила в выгребную яму гору собственного золота. Он хотел подойти к мраморной колонне и удариться головой. Дура, дура, дура, повторял про себя он. Да что же ты натворила?

— Откуда вы это знаете? — спросил Петроний Максим.

— Мне говорили, — ответила она. — Если взять этого негодяя на пытку, он все расскажет.

— Это серьезное обвинение, госпожа, — заявил префект нахмурившись. — Куда серьезней, чем обвинение в непочтительности. Суд не может оставить его без внимания.

Виктор стоял неподвижно, белый, как его тога. Еще минуту назад Гай Меммий почти проиграл дело о небрежении. Теперь он стал возможным соучастником поджога. Петроний Максим посмотрел на Виктора.

— Это обвинение относится к настоящему делу?

— Нет, господин префект, — покачал головой адвокат.

— Тогда почему оно прозвучало?

Виктор медленно ответил:

— Высокородная Валерия Евдоксия в волнении произнесла то, чего не должна была говорить. Прошу не принимать это заявление в расчет.

Префект снова посмотрел на Гая.

— Ты причастен к пожарам?

— Нет, — твердо ответил тот.

— Господин префект, — выступил адвокат Гая. — Это не относится к предмету дела. Это оскорбительное и голословное обвинение, не имеющее отношения к тяжбе! Мой клиент — свободный римский гражданин, и его честь не может быть запятнана мимолетной фразой разгневанной матроны. У славнейшей нет ни единого доказательства! Если у госпожи есть свидетели или документы, пусть представит их суду. Если нет, прошу господина префекта призвать ее к порядку и защитить моего клиента от клеветы.

Петроний Максим постучал пальцами по подлокотнику. Он уже собирался вынести решение, а теперь сделать это невозможно. Если он объявит Гая виновным в неблагодарности, а завтра выяснится, что тот действительно причастен к поджогам, его решение окажется поставлено под сомнение. Если оправдает, обвинение в поджоге останется без рассмотрения. Префект поднялся.

— Суд продолжится завтра. Стороне обвинения необходимо представить доказательства своим словам. До завтрашнего заседания Гай Меммий остается под защитой закона. Никому не позволено чинить над ним насилие.

Гай поклонился. Марк посмотрел на Виктора. Тот стоял недвижим, на глазах наливаясь тоской. Так бездарно проиграть!

— Зачем она это сказала? — прошептал Виктор.

— Потому что она тупая деревенская баба, — одними губами ответил Марк, и Виктор горестно вздохнул, сознавая его правоту.

Гай тем временем уже направлялся к выходу. Марк хотел окликнуть его, но не успел. Он махнул рукой и подошел к семье сенаторов.

— Да что же вы наделали, госпожа! — укоризненно покачал он головой. — Ведь мы же обо всем договорились.

— Я потребовала справедливости, — та гордо вздернула нос. — Мы могли закончить все уже сегодня.

— Вы заполучили бы этого человека вместе с имуществом, — к ней подошел Виктор. — Вы получили бы целое состояние, а потом имели бы право пытать его без ограничений. Зачем нужно было срывать процесс?

— Да что случится до завтрашнего утра? — не выдержала Флора, которая стояла рядом с матерью и презрительно кривила губы. — Мы не представим доказательств, и префект просто откажет в рассмотрении этой жалобы.

— Уби-и-или! — раздался тоскливый крик вдалеке.

— Уби-и-или!

— Что случится до утра, госпожа? — Марк, бледный от гнева, посмотрел Флоре в глаза. — Например, кто-то посчитает, что такого важного свидетеля опасно оставлять в живых. Пойдемте на улицу, славнейшие. Ставлю солид против нуммия, что мы найдем Гая Меммия в сотне шагов отсюда, и в его теле непременно будет торчать нож. Так делают те, кому хорошо заплатили за убийство, и кто не хочет попасться.

Они спешно вышли на улицу, где оживленно гомонила толпа. Гай Меммий лежал лицом вниз, а между лопаток торчала рукоять ножа. Флора всхлипнула, а Летиция бросилась к матери, которая прижала ее к груди. Сабина смотрела на тело немигающим взглядом, а по ее личику расплывалась мертвенная бледность.

— Его убили, — прошептала она. — Мама! Что ты наделала! Все пропало…

— Мы и так получим состояние, — пришла в себя Валерия Евдоксия. — Он умер, а Меммии его патроны. Мы имеем право на наследство.

— Если у него есть дети и нет завещания, вы не получите ничего, — резко ответил Виктор. — Таков закон, госпожа. Он защищает клиента от злоупотреблений патрона.

— Да, у него есть жена и дети, — Сабина искривила губы в ухмылке. — Как глупо все получилось! Мама, ну кто тянул тебя за язык?

— А разве ничего нельзя сделать? — Евдоксия только-только начала понимать, что натворила.

— Уже ничего, госпожа, — покачал головой Виктор. — Вы только что лишили себя раба, денег и возможности вернуть свое имущество.

— Но я буду жаловаться префекту! — захлопала ресницами жена сенатора. — Дело ведь почти решено.

— Суд своего постановления не вынес, — скорбно посмотрел на нее Виктор. — И теперь уже не вынесет. Некого больше наказывать, госпожа! Некого! Толковый адвокат развалит наши обвинения. Мы могли доказать непочтительность и обратить Меммия в рабство, но поступить так с его детьми уже не можем. Они рождены свободными. Они вам ничего не должны, и поэтому честно наследуют состояние отца.

— Но ведь можно же что-то сделать? — Евдоксия растерянно переводила взгляд с Марка на Виктора.

— Сейчас нет. Может быть, потом, когда у вас появятся доказательства, — адвокат коротко поклонился и пошел к выходу.

— Пойдем домой, мама, — спокойно сказала Меммия Сабина. — Запремся и поплачем вместе. Низшим не стоит видеть наших слез.

— Пожалуйста, — сказал Марк, в очередной раз не дождавшись от этих людей благодарности. — Вы это слышали? Низшим (2)! Ну, каковы стервы. Кажется, я начинаю понимать покойного Гая. Классовая борьба не на пустом месте родилась…

1 Закон об обращении вольноотпущенника в рабство стал реакцией на глубокую трансформацию римского общества. Влияние вольноотпущенников выросло несоизмеримо, и это вызывало напряжение в среде сенаторов. Хотя закон Константина формально сохранял силу, и его позже включили в Кодекс Феодосия, он, вероятно, не был часто применяемым инструментом в судах V века. Он играл роль скорее потенциальной угрозы или средства давления в руках патрона, чем регулярно используемой правовой нормы.

2 К V веку сословное деление трансформировалось в систему honestiores, «честных», и humiliores — «незнатных» или «низших». В суде к ним применялись различные наказания. Низших судили намного более жестко.

Прим не забыл про тот огонек, что зажегся однажды в его груди. Он пригрозил проклятием, и здоровенный мужик испугался, как новобранец при виде пьяного трибуна. Мальчишка теперь словно по-иному видел мир. И Писание он читал совсем иначе. Прим не бубнил, стараясь поскорее перелистнуть страницу. Напротив, говорил медленно, размеренно, делая паузы в нужных местах. Ко всему прочему многие тексты он уже знал наизусть, а потому пристально смотрел на прихожан, словно пытался прожечь их насквозь. На мужиков его взгляд не действовал, зато на женщин — еще как. Ко всему прочему у Прима по возрасту начал ломаться голос. Стал низким, мужским, и это еще больше усиливало эффект. Бабы обмирали от восторга и смотрели на него, как заколдованные. Они погружались в волшебство голоса красивого юноши, не слишком даже понимая, что он вообще говорит.

— Однако! — сказал Марк, стоя с отцом Филиппом в правом нефе. — Ты смотри, что творит наш мальчонка.

— Да уже я и сам не рад, — признался священник. — Но бабье валом на проповедь валит. Когда Прим читает, они не дышат даже, а у самих глаза стеклянные. Одна обмочилась и не заметила. Что делать с этим, не знаю…