— Я знаю, — кивнул Марк.

Уже этим вечером он нанял сыну шлюхи безработного ритора, беглеца из Александрии. Тот усваивал у него в пекарне незнакомую ранее привычку к физическому труду. Найти работу ритора в Риме сейчас тяжело. Много их сюда набежало. Столько же, сколько юристов и провинциальных землевладельцев, разоренных дотла. Бесполезные люди, потерявшиеся в этой новой жизни.

— Заходи, не бойся, — сказал Марк, подталкивая Прима в спину. — Он тебя не съест.

Прим сделал шаг. В углу пекарни сидит сухой, жилистый человек с запавшими глазами. Ему за пятьдесят, его голова и борода без единого черного волоска. Он совершенно седой. На нём грубая туника, перепачканная мукой. Костистые кулаки лежат на столе неподвижно, а руки перевиты жилами так, что на них видно каждую мышцу. Хлебопеки не бывают толстыми. Здесь любой жир сходит сразу, превращая человека в живое пособие для скульптора. Этот старик такой же. Даже не скажешь сразу, что он грамотен. Только глаза его выдают. Они мудры и усталы, но цепкие, как репей.

Прима как будто наизнанку вывернули, а в голове его билась дурацкая мысль: как он работает в пекарне с бородой? Жарко ведь.

— Знакомься, Прим, — Марк положил руку на плечо мальчишки. — Это учитель Евагрий. Он из Александрии. Бежал, когда тамошние епископы начали резать тех, кто умнее их. Он будет заниматься с тобой риторикой.

— Это еще что такое? — подозрительно спросил Прим. — Я не по этой части.

— Садись, юноша, — голос Евагрия оказался на удивление глубоким и певучим. Он говорил на латыни с восточным акцентом.

Прим сел на скамью напротив. Ему стало не по себе. Глаза наставника, цепкие и внимательные, буравили мальчишку как сверло.

— Почтенный Марк сказал, ты служишь в церкви, — произнес Евагрий, — читаешь вслух Писание. Он хочет, чтобы я научил тебя говорить. Давай посмотрим, что ты умеешь.

Прим кивнул, чувствуя, как пересохло в горле.

— Прочитай мне что-нибудь из Писания. Что знаешь.

Прим перевёл дух и начал:

— Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны плачущие, ибо они утешатся…

— Стой, — перебил его Евагрий. — Голос у тебя звучный и красивый. И это хорошо. Но ты читаешь, как будто молишься. Монотонно, словно воду льешь. А теперь прочитай мне что-то другое. Басню какую-нибудь знаешь?

— Про волка и ягнёнка, — покраснел Прим.

В церкви никто не просил его читать языческие басни. Отец Филипп такие вещи не одобрял. Прим вопросительно посмотрел на Марка, но тот лишь пожал плечами. Сказали, мол, делай. Пожал плечами и вышел, не стал мешать.

— Ты читаешь людям слово своего бога, — пояснил Евагрий, не дожидаясь ответа. — Понятно, что нести его нужно с благоговением. Но теперь представь! Перед тобой сотни людей, и у каждого свои заботы. У кого-то умерло дитя, у кого-то нет хлеба, а у кого-то сгорел дом под Аквилеей. Твои слова должны проникать до самого сердца. Ты должен жечь их огнем. Тогда они будут твои. Вы, христиане, не понимаете главного. Мало нести слово бога. Надо нести его правильно. Если ты будешь учиться, станешь лучшим из всех. Мы начнем с малого. Прочти мне басню так, словно ты стал волком.

— Волк… увидел ягнёнка у ручья…

Голос Прима дрогнул, а потом сорвался. Он умолк и покраснел. Мальчишка сглотнул и начал снова, стараясь вложить в голос больше выражения, но сбился на середине. Он откровенно растерялся, делая то, к чему не привык.

Евагрий смотрел на него спокойно.

— Почему ты остановился, юноша? — спросил он.

— Я не знаю… как стать волком, — признался Прим.

— Это ничего. Это первое, чему я тебя научу, — усмехнулся Евагрий. — Ты должен быть тем, кого изображаешь. Когда ты читаешь слова Христа — будь Христом. Когда говоришь от лица Петра — стань Петром. Это называется этопея — подражание характеру через речь.

Прим сидел, не зная, куда деть руки. Еще недавно он считал себя тем, кому внимают люди. А теперь получается, он и не умеет ничего. На редкость обидное ощущение.

Евагрий вышел из пекарни на улицу, где Марк ждал его, сидя со стаканчиком вина.

— Как мальчишка? — спросил он. — Возьмешься?

— Годится, — ответил Евагрий, садясь рядом. — Голос есть, хорош собой. У меня были ученики и получше, но и с этим вполне можно работать.

— Сколько времени потребуется? — спросил Марк.

— Два года, — уверенно ответил Евагрий. — Может, три. Меньше никак. Но за это время я научу его не просто читать написанное. Если выдержит, будет говорить так, что в церкви не останется ни одного человека с закрытыми ушами. Только с открытыми ртами.

— Там уже бабы с открытыми ртами стоят, — расхохотался Марк.

— Они не понимают ни слова из того, что он говорит, — отмахнулся ритор. — Это обычная история в любой церкви, где служит смазливый дьякон. Ты думаешь, в Александрии не так? Я же сделаю, чтобы люди слышали его слова.

— Священников не учат риторике, — удивился Марк. — Почему?

— Христиане считают древние науки бесовским наваждением, — с горечью произнес Евагрий. — Они могли бы поставить их себе на службу, а вместо этого уничтожают. Как глупо и расточительно!

— Ты будешь учить детей своему искусству? — неожиданно для себя спросил Марк. — Скоро откроется школа. Там будут готовить счетоводов для церкви. Но если образование в ней окажется хорошим, то этих детей ждет великая судьба.

— Снова стать учителем? — голос Евагрия дрогнул. — У христиан?

— Да, придется креститься, — кивнул Марк. — Ритору-язычнику трудно найти место

— Я согласен, — решительно ответил Евагрий. — Я хочу снова стать тем, кем был всю свою жизнь. Я не пекарь, не грузчик и не погонщик осла. Лучше я буду служить новому богу и снова стану уважаемым человеком, чем сдохну у твоей печи. Не обижайся, хозяин Марк.

— Не обижаюсь, — Марк встал. — Бери этого парня, Евагрий, и лепи из него оратора. Представь, что ты учишь сенаторского сына. Можешь даже бить его, если понадобится. Это нелишне. Он бывает бестолков, а его упрямство достойно осла.

Ритор ушел, а Марк глубоко вздохнул. Сестра Фауста ни за что не хотела выбросить из головы этого мальчишку. А раз так, придется сделать из него человека…

Следующие недели закрутили Марка в круговерти дел. Лето ведь, и в Рим везут зерно нового урожая. Зреет зерно Италии, но его не хватает для ненасытной утробы Рима. Сотни тысяч людей хотят есть каждый день, а часть из них еще и не работает. Или работает от случая к случаю. Пришло первое зерно Меммиев. Его везли понемногу, хотя даже тысяча модиев — огромный объем для скромного пекаря. Стать в один момент купцом-фрументарием не так-то просто. Марк сунулся к паре знакомых пекарей, но те даже разговаривать не стали. Узнает магистр, с дерьмом смешает. О его ненависти к наглому выскочке слышали все. А падать в цене Марку было неохота. История с Гаем Меммием еще свежа в памяти.

И тогда Марк сделал шаг, который казался безумным даже ему самому. Он пошел в коллегию, прямо к магистру Либерию. Надо сказать, магистр оказался настолько обескуражен такой наглостью, что безропотно пропустил его в свой кабинет. У него даже слов не нашлось. Либерий сидел за столом и издавал звуки, похожие на сопение кабана. Так фыркает матерый секач перед тем, как взять разгон, свалить незадачливого охотника наземь и вскрыть клыками его бедренную жилу.

А Марк снова разглядывал закопченную фреску на стене. Там, где в прошлый раз он видел похотливых сатиров, сегодня проглядывало ласковое море и корабль, бороздящий его волны. Из этого Марк сделал вывод, что все не так уж и плохо, снял с плеч корзину и достал завернутый в старый плащ горшок.

— Что тебе здесь надо? — взорвался Либерий. — Как ты посмел сюда прийти! Пошел вон, неблагодарная тварь! Убери эту дрянь с моего стола!

— Эта дрянь называется паста. И она изрядно сократит количество потребного Риму хлеба.

Марк открыл горшок, полил пасту соусом и вручил Либерию вилку, на которую тот уставился с тупым недоумением.