Апрельские иды, в год консульства Феодосия в пятнадцатый раз и Констанция в третий раз (15 апреля 420 года н.э.)

Жарко! Благословенное тепло от пекарни, которое спасало дом Марка всю зиму, теперь доставляло изрядное неудобство. Приходилось спать с открытыми окнами, слушая цоканье ослиных копыт и вопли ограбленных. За дощатой стеной завозился отец, поминая больную поясницу, запричитала мать, выпрашивая у святой Агнессы здоровья детям. Марк потянулся и ткнул локтем симпатичную бабенку, уютно сопящую рядом. Та замычала, захлопала глазами, а потом зевнула, едва не вывихнув челюсти.

— Что, утро уже? Вот неугомонный ты, ноги свести не могу. Пойду я…

— Иди, Аста, — сказал Марк. — Дети тебя заждались. За хлебом после обеда придешь. Свежий будет.

— Я бы и чего другого поела, — надула губки та. — Хлеб детям отдам.

— Ну, возьми что хочешь, — пожал плечами Марк. — Я Криспу скажу, накормит.

— Пока, милый, ты был хорош, — прелестница вильнула пышным задом и затворила за собой дверь.

Марк с блаженным стоном раскинулся на своей койке. Дама ушла бы вчера, но утехи затянулись до половины ночи. Не выпускать же ее одну. Обидят еще на улице. В Субуре безопасней не стало.

Стук. Стук. Стук…

Это захлопали двери по всему дому. Звукоизоляция здесь как явление почти отсутствует, а потому шестиэтажная инсула понемногу наполняется гулом, становясь похожа на улей. Жильцы потянулись в уборную, невиданную роскошь для многоэтажного дома. Марк поморщился. Недодумал он. Сделал всего один унитаз, а для мужчин что-то вроде писсуара. Впрочем, никто не роптал. Напротив, жильцы, а особенно женская половина дома, данным обстоятельствам весьма довольна. По утрам в коридорах собирается дамский клуб, где перемывают кости соседям. Что интересно, люди терпеливо ждут своей очереди, но грязное ведро в жилые комнаты больше не заносят. Ибо позорно.

Жильцы Дома с дельфином почитались в Риме белой костью и ходили, высоко задрав нос. Вода своя, туалет под боком, а зимой стены теплые. Койки на ножках и полки для пожитков — тоже роскошь немалая. Даже крысы эту инсулу не слишком любили. Чердак здесь засыпан опилками, перемешанными с известкой. От этого куда теплее, но грызуны такого не любят. В доме этом нет шлюх, пьяниц и уличного сброда, снимающего угол посуточно. Тут публика чистая. Даже знаменитый адвокат Флавий Виктор здесь квартиру имеет.

В общем, жители похвалялись своим счастьем на каждом углу, вызывая у остальных горожан только скрежет зубовный. Тем приходилось спать на полу, всю зиму нюхать гарь жаровни, а весной отскребать сажу с потолка, стен и собственных лиц. Удушливый кашель — верный спутник каждого римлянина.

Марк окинул взглядом свою новую комнату. Метров пятнадцать квадратных, сундук с одеждой и крест на стене. Напротив висит пандура и кифара, которую он тоже с божьей помощью освоил. Благородный инструмент, название которого он раньше произносил с восторженным придыханием, с точки зрения музыки оказался штуковиной еще более убогой, чем здешняя лютня. Звуки он издавал тоскливые, как жизнь проститутки на пенсии.

— Интересно, — спросил Марк у потолка. — А мне гитару сделают, если я расскажу как? Зубы сводит от этих восточных танцев.

— Марк! — в комнату залетела сестра Фауста и нырнула к нему подмышку. — Эту бабу не приводи больше. Спать не дала нам, дурища визгливая. Пусть прошлая приходит.

— Как скажешь, маленькая, — погладил ее по голове Марк. — Я что-нибудь придумаю.

— Ладно, приводи эту, — совершенно по-взрослому вздохнула двенадцатилетняя девчонка. — Я узнала про нее. Вдова, не гулящая, чистая. В термы каждый день ходит. Потерпим как-нибудь.

На улице заскрежетал жернов. Заорал недовольный осел, которого мальчишка-слуга слишком сильно ткнул острой палкой. Ослов в пекарне два, и им нелегко приходится. Они и мельницу крутят, и за зерном ездят, и тесто месят в новой, огромной бочке. Третий нужен…

— Марк! — в соседней комнате раздался голос отца, прекрасно слышный и здесь. — Иди уже на молитву. И Фаусте скажи! Мать сердится. Нам и в старой пекарне надо показаться, и здесь урок большой.

— Иду, — негромко сказал Марк, и отец его прекрасно услышал.

Первый этаж инсулы понемногу оживал. Отворились настежь двери термополия, невероятно огромного по меркам Субуры. Другой харчевни на Спуске нет, а потому народ победнее уже тянулся за вчерашним хлебом и поской, водой с уксусом. Кое-кто брал слабое осеннее винцо, разбавленное пополам. Зимой его пили подогретым, с медом и травами, а сейчас так.

Каменные столешницы, за которыми сидели ранние пташки, понемногу заполнялись голодным людом. Крип раздувал вчерашние угли, пока сын и зять посыпали солью и травами только что привезенную рыбу и нарезанное тонкими кусками мясо. Забулькали котлы, куда засыпали чечевицу и горох, зашкворчал топленый жир, куда бросят чебуреки и пельмени. Из пекарни потянуло теплом. Первую печь поставили на разогрев. Это часа полтора, не меньше. Уж очень долго такое чудо набирает жар. Растапливали их по очереди, одну за другой. И точно так же, по очереди, загружали хлебами.

Марк прошел в пекарню, где работники, суетящиеся с дровами и тестом, отложили дела и поклонились. Старшим здесь поставили Феодора, паннонца, который провел свою семью через дикие земли. Мужиком он оказался хватким, соображал быстро, а коллектив держал железной рукой. Уже и Тит почти не вмешивался в работу, лишь иногда становясь к печи для собственного удовольствия.

— Хозяин, — склонился Феодор. — Муку смололи. Отсева скопилось много. И отруби куда сегодня денем? Ослы столько не съедят. Может, свинью заведем? Крисп давно просит.

— Товариществу продадим, — махнул Марк. — На плебейский хлеб пойдет. Не хочу свинарник у дома. И так дерьмом отовсюду тянет.

— Пошли, — потащил его за рукав Тит. — Поможем будущему зятю тесто замесить.

— А пошли, — кивнул Марк. — Пусть люди видят, что мы свои нуммии честно зарабатываем.

Тит захохотал в голос. Идея притвориться наемным рабочим в собственной пекарне ему очень нравилась. А то, что она на другого человека оформлена — так то в Риме обычное дело. Город такой! Делай что хочешь, но соблюдай закон. Магистр коллегии думал было Сергия прижать, но его вызвал куратор Афраний, который поставил ему это беззаконие на вид. Пироги в домус на Авентине носили регулярно, а сам господин куратор, обладавший звериным чутьем, ссориться с главным пекарем епархии не желал. Так установилось хрупкое равновесие, пропитанное взаимной ненавистью.

— Здрав будь, зятек! — громогласно поздоровался Тит, а Сергий только пробурчал.

— Зятек, ага! Когда Лету отдадите за меня?

— Как ей пятнадцать стукнет, — пообещал Марк, едва отец раскрыл рот. — Тоща она пока. Ты же не хочешь, чтобы твоя жена в родах померла.

— Не, не хочу, — замотал головой Сергий. — Потерплю до осени.

— Я тесто месить, — заявил Марк и встал за ворот.

— Здравствовать тебе, Порфирий, — с улицы послышался ехидный голос Тита. — Да ты не то пришел посмотреть, где мы? Так вот они! Доложи почтенному Либерию: пекарь Тит и сын его Марк свою повинность несут исправно. Ха-ха-ха…

— Здорово! — приветливо замахал Марк, увидев неопохмеленную морду писца. — Смотри, я тесто мешу. Помочь не хочешь? Нет? А вина с нами выпьешь? По лицу вижу, тебе сегодня нужно. Опять нет? Ну, как знаешь…

Марк и Лета сидели за столом, едва не высунув языки. Они сводили баланс за март. Первый месяц, который отработали от начала и до конца, с полной загрузкой.

— Тысяча восемьсот модиев зерна смололи, — карябала палочкой Лета. — Наша доля десятая, сто восемьдесят. Из одного модия выход двадцать хлебов. Три тысячи шестьсот в месяц. Половина белого… половина секундариус… На пятьдесят четыре тысячи нуммиев, брат, наторговали.

— Расходы? — спросил Марк, сверяясь с записями.