— Слышь, Марк, — сказал он. — Надо будет стены расписать. Куры там, утки, свиньи… Чтобы все видели, чем торгуем.

— Ты не о том думаешь, — поморщился Марк. — Вот смотри! У тебя человек подошел, увидел, что негде сесть, и ушел прочь. В переулках поест, или на Аргилетум спустится.

— Ну, ушел и ушел, — равнодушно пожал плечами Крисп. — Другой придет. Все равно сесть некуда.

— Нет, друг мой, — возмутился Марк. — Так мы с тобой далеко не уйдем! Термополий хорошие деньги приносит, но ты не гневи бога! Не упускай тех, кто несет тебе свою монету.

— Что предлагаешь? — насупился Крисп.

— Еще одно помещение взять, — пожал плечами Марк. — Пусть зять сам работает. Слишком лакомый кусок наша улица. Все равно кто-то откроется. И там такие люди будут, что мы против них и рта не раскроем.

— Да я не возражаю, но где я ему лавку пустую найду? — удивился Крисп.

— Я найду, — повернул к нему голову Марк. — Условия те же. Работаем пополам. Я даю денег на обзаведение, весь хлеб, уголь и выпечку.

— Хм… — задумался Крисп. — Но тогда здесь меньше заработок будет…

— Для своей же дочери жалеешь? — поддел его пекарь, но тут в термополий вошел вчерашний прокуратор, который завертел головой. Увидев Марка, Никомах Феликс скроил умильную физиономию и зычным голосом заявил.

— Уважаемый Марк! Между нами вчера произошло некоторое недопонимание. Прими мои извинения. Вот кувшин старого фалернского, великая редкость в Риме. Он из погребов самого сенатора Никомаха.

Люди загомонили, завертели головами. Те, кто видел вчерашний скандал, рассказали о нем соседям. А Марк встал навстречу и радушно повел рукой.

— Твои извинения принимаются, почтенный. Раздели со мной стол.

Все. Ссора окончена, дальше слушать нечего. Люди снова склонились к тарелкам, выбросив из головы вольноотпущенника и его наглую выходку.

— Старое фалернское! — искренне восхитился Марк. — Выпей его со мной и с моим отцом, почтенный. Он как раз в пекарне.

Совсем скоро трое мужчин, занявших стол подальше от чужих ушей, чинно обсуждали дела, совершенно недостойные волшебного напитка, принесенного Феликсом. Надо сказать, в обморок от восторга никто не упал. Да, вино. Да, отличное. Но многие вина Кампании по качеству ничуть не хуже. Там тоже научились хороший виноград растить. Вот что значит легенда, воспетая поэтами прошлого.

— У нас, почтенный, — сказал Марк после второго кубка, — дела так ведутся. Приходишь к тому, кого называют приор, старший, и с ним сначала говоришь. Прояви уважение! У тебя появилась забота? Так зачем ссориться? Приди ко мне, как к другу, и я помогу тебе от всего сердца. Сначала я оказал услугу тебе, а потом ты мне. Так мы тут и живем.

— Я в большом затруднении, почтенный Марк, — нахмурился прокуратор. — У меня лавка простаивает. А это не дело. Первый этаж, хорошая улица. Мой патрон разгневается.

— Дело только в этом? — поднял бровь Марк. — Друг мой, Никомах Феликс… Мы ведь с тобой уже друзья? Завтра в полдень около твоей лавки будет стоять человек и умолять, чтобы ты отдал ему ее.

— Вот так легко? — не поверил своим ушам прокуратор.

— Конечно, — серьезно кивнул Марк. — Я часто помогаю людям в их заботах.

— Я твой должник, почтенный приор, — выдавил из себя Феликс. — Позволь уйти.

— Конечно, друг мой, конечно, — встал Марк. — Твое вино превосходно. Заглядывай к нам почаще. Здесь тебе всегда рады.

— А вино было так себе, — крякнул Тит, когда прокуратор ушел. — Хорошее, но я не хуже пивал. Много болтают люди. Грустно мне…

— Почему? — удивился Марк. — Все вроде неплохо идет.

— Старого фалернского попробовал, — показал Тит на пустой кувшин. — Я же об этом всю жизнь мечтал. А теперь, получается, и мечтать больше не о чем. Дерьмовое ощущение, сын.

— А ты когда-нибудь море видел, отец? — спросил его Марк.

— Да ты чего? — Тит испуганно помотал головой. — Я дальше кладбищ и не ходил никогда.

— Значит, еще есть о чем мечтать…

1 Речь идет о разгроме парабаланами, христианскими радикалами, храма Сераписа в 391 году. Этот погром был инициирован императором Феодосием Великим. Женщину-математика Гипатию убили в 415 году. Тогда парабаланы распоясались до того, то один из них ударил камнем префекта Александрии.

2 Нума Помпилий — легендарный второй царь Рима, правивший в 8 веке до н.э. Ему приписывают создание первого сборника права — Закона XII таблиц. На самом деле этот свод создали на три столетия позже.

— Сюда все! — орал Север. — Ко мне, мужи! Постоим за веру!

Небольшой храм раскольников-новациан (1), что в самом начале улицы Лонга, окружила толпа ярых кафоликов. Люди злобились, толкались, тащили за рукава прихожан. Среди них есть соседи, с кем живут бок о бок. И это делало все только хуже.

— Аника! — заорал Север и полез через толпу. — Ты что, пес, от схизматика причастие принимаешь?

— Я кафар! Чистый! — оскалился пекарь. — Не то что ты, сволочь приблудная! Таких, как ты, вообще в церковь впускать нельзя. От тебя кровью за милю разит!

— Я во славу божию бьюсь! — возмутился Север. — Добром прошу, Аника! Иди в праведную церковь. Пусть пресвитер на тебя руки возложит! Причастись святых тайн.

— Давно ли ты кафоликом стал? — заорал пекарь. — Сам с ножом по Африке бегал, людей епископа Августина резал.

— Ты, подобный мулу, про Карфагенский собор слышал? — возмутился Север. — Нет больше вражды между церковью мучеников и епископом Рима. Покайся, добром прошу!

— Да пошел ты! — сплюнул ему под ноги старый пекарь. — Не пойду я в твою церковь поганую! Вот епископ Рустикул выйдет, проклянет тебя!

— Церковь поганая? — Север почернел от злости и с размаху ударил пекаря в скулу. Тот отлетел и упал прямо на руки своих сыновей, которые тут же бросились в драку.

Улица Длинная закипела. Послышались чавкающие удары и вопли, заходили палки по спинам, полетели камни. Крошечный храм, переделанный из старого домуса, попытались закрыть изнутри, но атакующих было много. Куда больше, чем новациан.

— Не бейте их, братья! — кричал пресвитер новациан. — Не уподобляйтесь грешникам. Бог им судья!

— Не давай им запереться! — орал Север, достав палкой пресвитера. Тот охнул и упал.

Жилистый, верткий африканец уже свалил двух сыновей Аники, неуклюжих увальней. Он пропустил пару ударов и теперь сверкал кровавым оскалом. Губы его разбиты всмятку, и он то и дело сплевывал тягучую багровую слюну. Завизжали прихожанки, которых потащили за волосы на улицу, закричал дьякон, которого начали бить смертным боем. Защитники церкви новациан побежали, а кафолики торжествующе заорали, празднуя победу. Чтец, дьякон и пресвитер сидели у стены избитые в кровь, и стонали. Север расположился рядом, на корточках, и вещал.

— Чтоб я вас в Субуре не видел, схизматики проклятые. Появитесь здесь еще раз, на себя пеняйте. Больше я таким добрым не буду. Идите в праведную церковь, покайтесь и примите благословение святого отца. Спасите души свои, негодяи.

— Сдохни, изверг, — простонал пресвитер, под глазом которого наливался фиолетовый синяк. — Гореть тебе в Геенне…

— Ты меня услышал, — спокойно ответил Север и встал. — Узнаю, что новациане в этом сарае священные тексты читают, запру вас в нем и сожгу во славу божию. Даже не суйтесь сюда больше. Праведный отец будет здесь служить.

— Я жалобу префекту подам, — откашлялся пресвитер. — Тебе это с рук не сойдет.

— Еще как сойдет, — усмехнулся Север. — Вас, схизматиков, скоро и вовсе из Рима погонят. Чтобы не смущали народ. И савватиан с пелагианами заодно. Продыху от вас нет.

Он встал и заорал.

— Все тащите из нечистого капища! Книги… Облачения… Образа… Светильники! Ничего не оставлять! Если здесь праведный храм будет, все вернем!

— Тут масло и хлеб! — заорали Северу.

— Берите себе, братья! — крикнул тот.

Через четверть часа небольшой приход новациан был разгромлен дотла. Пресвитер ушел, устрашенный жуткой славой фанатика-африканца, а прихожане в ужасе разбежались по домам. Сам Север, пребывая в чудесном настроении, пошел по улице вниз, к себе. Там его ждала Децима, отрада всей его непутевой жизни.