— Металл предсказуем. В этом его смысл.

— В этом его беда.

Я убрал карусель обратно в плошку и вытер лицо плечом.

— Проиграл, — объявил я вслух. — Признаю. Ветер взял верх.

— Скажи это громче, — попросила Ярослава, наклоняясь ко мне для поцелуя. — В доме плохая слышимость.

Через минуту она села на край лохани, не боясь замочить платье, и запустила руку в воду, лениво гоняя по ней остатки пены.

— Меня купали в деревянной, — обронила она вдруг. — В дубовой, огромной, как бочка. Я помещалась в ней целиком лет до шести, и меня оттуда было не выманить.

Я молчал. Она заговаривала о своём детстве раза три за всю нашу жизнь, и всякий раз это происходило само, без вопроса.

— Отец приходил с совещания вечером, — продолжала Ярослава, глядя в воду. — Прямо с совета, в костюме, при княжеской цепи, злой обычно, потому что бояре у него были такие же, как у тебя, только ещё глупее. Он открывал дверь купальни, и няньки шарахались, потому что мужчине при купании ребёнка быть не полагалось. А он подходил, брал меня из воды мокрую, как есть, и сажал к себе на руки и кружил по комнате, прямо так, не переодевшись.

— И костюм?..

— Угу, — она усмехнулась. — Мама потом ругалась. Костюм был парадный, с шитьём, и вода с меня текла на него ручьями, а он стоял и слушал, как она ругается, и держал меня, и было ему совершенно всё равно.

Мишка дёрнул её за палец, требуя внимания. Она позволила.

— Вот и всё, — Ярослава вынула руку из воды. — Больше ничего. Просто я это помню.

Дверь отворилась, и Савва вошёл с бумагой на подносе, поднял глаза и остановился.

Смотреть ему было на что. Великий князь Угрюмский, Владимир и прочая, прочая… стоял мокрый по локоть, в рубахе, залепленной мыльнми хлопьями, и над лоханью оседал последний виток белой карусели. Княгиня сидела на бортике, свесив руку в воду. Княжич колотил по этой воде обеими руками и орал от счастья.

Мажордом оглядел всё это.

Лицо у Саввы не дрогнуло, только уголки губ на миг поднялись, и я понял, что старик доволен. Дом с орущим младенцем и хозяином в мыле нравился ему куда больше дома, где хозяин не ночует по полгода

— Ваше Высочество. Из Москвы прислали. Просили передать лично.

Я протянул свободную руку, мокрую по локоть.

Он подал поднос, глядя строго перед собой. Я взял бумагу, развернул её одной рукой, придерживая сына другой, пробежал глазами и положил на скамью, поверх полотенец.

— Скажи, ответ будет утром.

— Слушаюсь.

— И, Савва, полотенце.

Промокшее полотенце Ярославы к этому часу годилось разве что вытирать ей слёзы от смеха. Сухая стопка лежала на скамье, у самой двери, за спиной у мажордома, а у меня одна рука была занята сыном, вторая мокрая по локоть.

Мажордом подал полотенце с таким лицом, будто подавал мне клинок для последнего боя. Поклон вышел безупречный. Дальше старик развернулся и уплыл к дверям, и створка за ним затворилась с бархатным щелчком очень дорогого замка.

Ярослава давилась смехом в полотенце.

— Ты понимаешь, что он теперь месяц будет вспоминать твою рубаху в пене?

— Он видел эту рубаху в крови. Пена — заметное улучшение.

Сына я вынул из воды одним движением. Он повис у меня на руках, распаренный, отяжелевший, разомлевший до полной капитуляции, уронил голову мне на плечо и по-хозяйски посадил на рубаху мокрое пятно размером с блюдце. Ярослава развернула принесённое Саввой полотенце и приняла сына.

Вода в опустевшей лохани качнулась ещё пару раз и успокоилась.

Захара Мельникова привезли в фельдшерский пункт села Крутое на телеге, на третий день.

Бедро он рассадил себе косой ещё в понедельник, на дальнем покосе. Кровь остановили, посмеялись, вернулись к работе: девятнадцать лет — возраст, в котором рана обязана зажить сама, потому что иначе просто не бывает. Мать замотала рану тряпицей. Отец припомнил, что в его годы случалось и похуже, и что прошло оно само, безо всяких лекарей. К среде нога вздулась вдвое, кожа вокруг разреза набрякла багровым, а от раны вверх, к паху, поползли красные полосы, тонкие и ровные, словно вычерченные по линейке. Вот тогда отец, посерев, и запряг лошадь.

Фельдшер Никифор Титов размотал тряпицу, наклонился и повёл носом.

Он служил на этой должности двадцать три года и знал, что видит. Флегмона, а красные дорожки от раны к паху означали, что заражение уже пошло по лимфе.

Раньше такая нога означала одно из двух: либо, дай Бог, пилу, и это хороший вариант, потому что целителей в округе не было и не будет, либо, если промедлить ещё пару суток, начнётся сепсис, за которым последует отпевание. Спирта в пункте оставалось на донышке, карболки не было вовсе, да и с ними обоими он бы выжег парню половину живого мяса вокруг раны, а гниль всё равно въелась бы глубже.

Карболка кончилась в августе. Заявку Титов подавал трижды, и все три раза уезд отвечал, что вопрос находится в работе. В работе он находился с позапрошлой весны.

Титов выпрямился, вытер руки и подошёл к шкафу.

На нижней полке стоял ящик, привезённый обозом две недели назад: шесть дюжин флаконов тёмного стекла, коротких, широких, с притёртыми пробками. На боку у каждого оттиснуто прямо в стекле клеймо Бастиона и слово ниже: «Чистель».

В сопроводительной бумаге стояла отпускная цена гаврило-посадского Бастиона: семь копеек за флакон. На княжеских землях купцы просили десять копеек и в накладе не оставались.

Фельдшер взял флакон, вынул притёртую пробку и принялся за работу.

Он промывал рану долго и вычистил её до самого дна, на что прежде не решился бы: состав не жёг здоровое мясо и не отнимал у парня остатки сил. Захар орал первые полминуты, потом замолчал и с изумлением уставился на собственную ногу. Отец стоял в дверях, комкая шапку.

— Будете ампутировать? — выговорил он хрипло, потому что другого слова для такой ноги в его жизни не существовало.

— Ампутировать я тебе буду, если увезёшь его домой, — Титов кивнул на койку у стены. — Останется здесь. Промывать буду регулярно, ногу держать выше сердца, и никакого навоза, никакой глины и никакой бабки с шепчущим наговором. Ты меня понял?

Отец понял.

Через полторы недели Захар Мельников вышел во двор на своих двоих. Опухоль спала, красные полосы сошли, рана затягивалась розовым.

Мать принесла фельдшеру два десятка яиц и полотенце, расшитое петухами. Отец принёс деньги и долго не мог понять, почему их берут так мало.

— Десять копеек флакон, — Титов не поднял головы от журнала. — На сына извели два. Остальное — за перевязки.

Мужик взял со стола пустой флакон и повертел его в руках, разглядывая клеймо.

— Это тот самый? — мужик поднял глаза на фельдшера. — Про который бабы у колодца толкуют? Который у князя в Бастионе делают?

— Тот самый.

Отец Захара осторожно поставил флакон обратно на стол с уважением, будто чужую дорогую вещь, и вышел на крыльцо. Там он остановился, посмотрел на сына, который сидел на завалинке и грыз яблоко, и три раза перекрестился.

В Рязань «Чистель» пришёл чужим товаром.

Обоз явился из Москвы в четверг, шесть подвод, крытых рогожей. Купец Аникеев брал груз, прибывший через московский портальный узел уже третий раз, и каждый раз партия уходила у него быстрее предыдущей. К аптеке на Соборной очередь встала затемно и к открытию завернула за угол, к скобяной лавке, откуда на неё смотрели с завистью.

Аникеев возил лекарство завоевателя, которым в Рязани пугали детей, и единственное, чего он боялся по-настоящему, что владимирский князь с рязанским помирятся и подряд отдадут кому-нибудь родовитому.

Аптекарь отпускал флаконы, брал деньги и ворчал. Ворчал он громко, для присутствующих, потому что репутация обязывала: состав непроверенный, тридцать лет как-нибудь обходились спиртом и молитвой, от заезжих новинок один вред. А владимирский князь — известный человеколюбец, тут и рассказывать нечего: суверенного князя зарубил в его собственном доме, при жене и детях, и всё Содружество это видело. Зато теперь, извольте, лечит мужиков от заражения крови по гривеннику за склянку.