— Господа, не будем ходить вокруг да около, — Дашков обвёл бояр широким жестом хлебосольного хозяина. — Белгород осиротел. Кому сидеть на троне? Юсуповской вдове? Так за ней чужак стоит, и не успеете оглянуться — Великий князь приберёт ваше княжество к рукам, а вас, родовитых отправит на каторгу, заменив мужиками, как у него заведено. А моя супруга — Юсупова по крови, родная младшая сестра вашего покойного государя. Трон останется в роду, как ему и положено, только без той грязи, что выплеснули недавно в эфир. Согласитесь, разница есть.

Бояре переглядывались и помалкивали. Дашков принял молчание за согласие и пошёл дальше, понизив голос до доверительного.

— И вот что вам стоит уразуметь, любезные. Платонов — не та глыба, какой себя малюет. Есть люди, и люди немалые, которым его выходки давно поперёк горла. И они уже не сидят сложа руки, — он откинулся в кресле, наслаждаясь произведённым впечатлением. — Я не один пришёл к вам. За мной — сила, перед которой ваш владимирский выскочка скоро окажется голым. Ставить на него — всё равно что грузить добро на тонущую лодку. А кто пойдёт со мной — сохранит и посты, и доходы, и всё, что нажил при Николае Борисовиче. Я не из тех, кто заглядывает в чужие сундуки. В отличие от иной вдовы.

— Складно говорите, Ваша Светлость, и дело-то оно заманчивое, — отозвался наконец старший из бояр и развёл руками. — Однако мы люди простые: пока не видать, чья возьмёт, кланяемся всем поровну. Оно надёжнее. Не одни вы нынче за белгородский стол садитесь, — подтекст был прост: умаслите нас, убедите, что именно вы достойны поддержки.

Это было не согласие, а торг, но Дашков расслышал в нём согласие. Он вообще был щедр на то, чтобы принимать вежливость за покорность. На деле знать раскололась на несколько лагерей: одни и впрямь склонялись к Дашковым, других манил старший Юсупов, чьё первородство перевешивало права сестры, третьи выжидали, чем кончится у Платонова с его вдовой, четвёртые и вовсе мнили себя будущим князем.

Княгиня, меж тем, не спорила с мужем при чужих. Она лишь обронила негромко, будто между прочим:

— Государь мой, ты обещал закрепить за господами их земли и доходы бумагой, за подписью и печатью, ещё до выборов. Не забудь, это важнее половины твоих слов.

— Само собой, само собой, — отмахнулся князь, не заметив, что жена только что подправила ему весь разговор, переведя его с пустого хвастовства на единственный довод, который тут кого-то мог заинтересовать. — О том и речь, господа. Со мной не пропадёте.

Одного Дашков не видел вовсе, а Валентина видела ясно: собственного места в большой игре. На воронежскую чету недавно вышли люди княгини Одоевской из Брянска, той самой, что сколачивала против Платонова целую коалицию, и за чьей спиной, по слухам, стояли силы и вовсе нездешние. Они нашли общий язык легко: Дашковым нужен был трон, коалиции — рука внутри Белгорода. Роман Михайлович трактовал это просто и приятно для себя: сильные союзники помогают ему сесть на престол. Ему и в голову не приходило, что для Одоевской и тех, кто за ней, он сам — не партнёр, а таран. Удобный, громкий, самоуверенный таран, которым проломят белгородскую стену, а после отставят в сторону за ненадобностью.

Себя он считал охотником. На деле его давно вели на длинном поводке, и держала тот поводок тонкая женская рука по правую сторону стола.

Из студии мы выходили тем же коридором, которым шли на эфир. Мотки кабеля вдоль стен, треноги светильников, нагромождение аппаратуры сразу за кромкой кадра. Настоящее минное поле для людей, которых только что целенаправленно слепили софитами, так что приходилось аккуратнее переставлять ноги.

Дорога туда и дорога обратно отличались одним. Туда Светлана шла молча, собираясь с духом перед каждым шагом. Обратно она шла чуть впереди меня, спина прямая, походка твердая. Свой первый бой княгиня выиграла, и уже понимала это.

Завьялова перехватила её у самых дверей.

— Ваша Светлость, десять минут, не больше, — продюсер уже разворачивала княгиню к своему кабинету, мягко и привычно, не оставляя щели для отказа. — Первые отклики пришли, вам надо их видеть. Завтра к вам выстроится очередь из лучших журналистов Содружества, и лучше загодя решить, кому дать интервью, а кому отказать.

Светлана оглянулась на меня в поисках поддержки. Я кивнул. Ей пора привыкать к роли самостоятельной медийной персоны, и она сейчас в надежных руках.

А я посмотрел в дальний конец коридора и увидел Коршунова.

Барон стоял у стены, с самым небрежным и скучающим видом, вертя в руках тонкую папку. В Смоленск мы прибыли вместе. Вокруг эфира могли засветить себя самые разнообразные личности, и глава моей разведки не мог оставить такое дело на откуп подчинённым.

Но в самой студии я его не ожидал увидеть. Сидеть ему полагалось тише тени. Значит, стряслось что-то, что перевешивало любую конспирацию.

Сорокина нагнала меня у поворота. Она умела оказываться рядом ровно тогда, когда была нужна, ни раньше и ни позже.

— Марина Владимировна, — сказал я, — где у вас тут можно поговорить, чтобы не слышало сразу всё Содружество? А желательно, чтобы вовсе никто не слышал.

— Такое место в телецентре ровно одно, — ответила она без улыбки и повела меня за собой.

Коршунов, продолжая скучать напоказ, подстроился сзади.

Переговорная, куда нас привела телеведущая, была из тех комнат, где каналы встречают гостей и договариваются о будущих эфирах. Овальный стол, кресла, маговизор на стене, графин со стаканами на подносе. За широким окном лежал ночной Смоленск, переливаясь огнями, но не доносилось ни звука.

Сорокина прикрыла за собой дверь с той стороны, не задав ни единого вопроса и вновь показав свою компетентность.

— Клейнмихеля взяли на карандаш? — начал я первым.

— Взяли, Прохор Игнатич, — Коршунов положил папку на стол, но открывать не стал. — Граф Константин Андреевич Клейнмихель, белгородский, из старых родов. Соколики мои уже смотрят, с кем он трапезничает и на чьи деньги живёт. Что своих не густо, об этом уже прознали. Текст у него был заготовленный, как по бумажке читал, а то и репетировал.

— И репетировал он не в одиночку, — согласился я. — Ладно, граф подождёт. Ты ведь не за этим меня здесь караулил.

Коршунов кивнул.

— В Ракитное приходили, Прохор Игнатич. Нынче вечером, пока вы с княгиней сидели в кадре. Полтора десятка наёмников, шли тихо, через двор и галерею, прямиком к покоям младших. Гаврила с тройкой своих их там и встретил. Больше половины положили, двоих взяли живыми. Дети целы, все трое.

Я молча вытащил из кармана магофон. Пропущенных звонков от Гаврилы было два. Я в это время сидел в эфире и включил беззвучный режим.

— Дальше.

— Пленный заказчика сдал сам, не дожидаясь вопросов, за детьми послал боярин Свечин. И ещё две вещи, — он выдержал короткую паузу. — Первая, то что юсуповская охрана за весь бой не объявилась вовсе. Ни на тревогу, ни на стрельбу. И вторая, самая главная Пётр исчез. И, судя по всему, ему помогли это сделать.

Картина сложилась у меня в голове прежде, чем он договорил, и сложилась подозрительно ровно. В жизни так гладко не бывает, так случается, когда тебе подсовывают чужую заготовку.

Нападение на детей было отвлекающим маневром. Нападавшим нужен был Петр, и своей цели они добились. Но сам бы он такого не провернул.

Его выкрали, чтобы использовать в политических целях. Еще одну разменную фигуру в предстоящих выборах князя. Фигуру, как ни крути, сильную.

Живое знамя первородства. Родной сын убитого князя, законный наследник, обиженный и матерью, и мной. Под такое знамя стянутся все сторонники рода, кому Светлана поперёк горла. Голоса, что могли отойти к ней, потекут к сыну. Раскол дома Юсуповых из семейной беды превращался в чужой политический капитал.

— Свечин, — сказал я вслух. — Складно выходит, да и личность подходящая. Вот только выложили имя слишком быстро.