— Я не мастерица на красивые слова, — проговорила она тихо, — но того, кто меня вытащил, я не забуду.

— Вот и не говори ничего, — я усмехнулся. — Просто хорошо сделай своё дело.

Мы обменялись улыбками.

— Свечин — руки, мне нужна голова, — добавил я уже о деле. — Из покойника её не вытрясешь, так что бери живым.

— Возьму, — и сказано это было так просто, что я поверил без остатка.

Я перевёл дух и отдал наконец приказ, ради которого их и звал.

— А теперь, — велел я, — сходите-ка да пригласите боярина Свечина ко мне на беседу. Вежливо.

— Насколько вежливо приглашать? — уточнил Крестовский без всякого выражения.

— Настолько, чтобы боярин никогда не забыл ваш визит, — с мрачной усмешкой ответил я.

Раиса чуть склонила голову, и тень у дверей шевельнулась вместе с ней.

Вторые сутки боярин Свечин встречал без сна, вливая в себя горячий кофе чашку за чашкой.

О провале в Ракитном он узнал ещё вчера на рассвете, когда не вернулись наёмники, и с той минуты каждый час в особняке тянулся вдвое дольше положенного. Нанятые им на чужие деньги солдаты удачи, посланные за детьми княгини, либо полегли, либо теперь сидели у Платонова и давали показания. О чём именно, гадать не приходилось.

Боярин сидел в кабинете при свете одной лампе, сгорбившись над столом. Клюквенная наливка в графине убыла на две трети и не брала вовсе, только жгла горло и сбивала со счёта. А считал он простое: одиннадцать шагов караульного под окном в одну сторону, поворот, одиннадцать обратно. Посты вокруг дома он с утра удвоил, в верхнем ящике стола лежал заряженный пистолет, и всё равно единственным делом, на котором он мог сосредоточиться, оставалось это перемещение караульного.

Мысли ходили тем же маршрутом, что и боец за окном. Платонову сейчас не до мелкого боярина: у него выборы на носу и вдова на руках, полстраны прилипло к магофонам, следя за тем, что же ещё выкинет буйный князь. Нанимали его через третьи руки, самим наёмникам веры нет — мало ли, что они скажут ведь бумажного следа нет, а без бумаг нет и доказательств. На этом месте круг замыкался, ненадолго отпускало, потом взгляд цеплялся за графин, и уговоры самого себя начинались с начала. Дважды за эти сутки боярин порывался бежать куда-нибудь в Сибирь и дважды опускался обратно в кресло: бежать ему было не на что и некуда, ведь весь полученный задаток ушёл на порученное ему дельце.

Часы в углу отбили два, и тогда он заметил, что сбился со счёта.

Шаги под окном пропали. Свечин подождал, вслушиваясь до звона в ушах. Перекличка постов, положенная каждые полчаса, не случилась. Он нашарил магофон и вызвал старшего охраны: в трубке тянулись длинные гудки, ровные и безразличные.

Злость пришла раньше страха, потому что злость оставалась последним прибежищем хозяина. Распустились, дармоеды чёртовы! Получили двойное жалованье за эту неделю, и всё одно дрыхнут на постах; утром он разгонит всю смену до последнего человека. С этой спасительной мыслью боярин подошёл к окну и отодвинул штору.

Двор лежал перед ним как на ладони. Фонарь над воротами горел ровно, караульная будка стояла пустой, молчали и сторожевые псы. Зверюги, поднимавшие брёх на каждую тень и каждого копошащегося ежа, молчали все разом. Боярин купил этих злых кобелей втридорога и держал их именно на случай непрошеного ночного гостя, и то, что в решающий момент они впервые в жизни повели себя тихо и воспитанно, показалось ему практически личным оскорблением. Поднявшаяся было злость растаяла: людей можно купить, собак нельзя. Что-то было нечисто.

Свечин отступил от окна. Лампа горела ровно, кабинет был тот же, что и час назад, и всё-таки что-то в нём разладилось. Тень от книжного шкафа лежала не там, где ей полагалось: длиннее положенного и против света. Он списал это на бессонницу и опустошённый графин, моргнул, присмотрелся и почти успел себя убедить. Тень шевельнулась.

Рука сама дёрнула ящик. Пистолет лёг в ладонь привычной тяжестью и не дал ни капли уверенности: ствол ходил ходуном, и тело поняло раньше разума, что железо этой ночью ничего не решает.

У окна возник женский силуэт. Свечин вскинул оружие, и в ту же секунду от двери раздалось негромкое:

— Не туда смотрите.

Он рванул ствол на голос. У двери никого не оказалось. А затем на горло сзади легла плоскость лезвия, холодная и очень неподвижная, и тот же голос произнёс над самым ухом:

— Оружие на стол, Ваше Благородие. Ме-е-е-дленно.

Пальцы разжались сами. Пистолет стукнул о столешницу, и только теперь Свечин краем глаза разглядел гостью. Женщина с кошачьей повадкой, пепельные волосы до плеч, на поясе ножи в потёртых ножнах. В глазах у неё не было ни угрозы, ни азарта, вообще ничего из того, что он привык считывать по чужому взгляду.

Она чуть повела рукой, и лампа на столе не погасла, а утонула. Свет отступил к фитилю и сжался в дрожащую точку, тени по углам налились и двинулись к середине комнаты, и на несколько долгих секунд боярин остался в темноте, какой не бывает в жилом доме, где всегда сочится хоть отблеск с улицы. Здесь не осталось ни искры. В этом мраке не было ни стен, ни двери, ни спасительного ящика стола, был только ровный женский голос где-то рядом, и боярин ясно, всем нутром понял, что здесь с ним сделают всё что угодно, а он и вскрикнуть не успеет. Потом чернота нехотя отползла обратно к углам, фитиль снова разгорелся, и от возвращённого огонька стало ещё страшнее: ему показали, что свет оставляют из милости.

Разум цеплялся за бытовое, как утопающий за корягу. В дом нельзя войти: двери на засовах, окна на шпингалетах, постов восемь. Он перебирал эти факты мысленно, один за другим, потому что признать, что в дом вошли, означало признать, зачем в него вошли, а эти мысли боярин упорно гнал от себя прочь.

Дверь кабинета отворилась без скрипа, хотя скрипела всегда. Вошедшему проём был тесен: пришлось пригнуться и слегка повернуть плечи. В полутьме кисти его выглядели неправильно: суставы вставали на место, что-то втягивалось под кожу, будто рука мгновение назад была чем-то иным, и зрачки на секунду ответили лампе зелёным звериным отблеском.

И этот человек был добродушен. Он оглядел кабинет по-хозяйски и одобрительно кивнул изразцовой печи.

— Толково топите, — заметил высокий здоровяк. — В иных домах к утру зуб на зуб не попадает.

Продолжая говорить, он снял с крюка у печи чугунную кочергу и повертел в пальцах, разглядывая, будто прикидывал её на вес. А потом, всё так же благодушно, без натуги и без спешки, свёл ладони. Толстый прут послушно согнулся пополам, металл нехотя скрипнул, и гигант положил перекрученную железяку на каминную полку ровно, аккуратно, как ставят на место чужую безделушку. Свечин смотрел на этот обломок и понимал: все его охранные посты и засовы для такого человека значат не больше, чем та кочерга.

— Одевайтесь тепло, Геннадий Владимирович. Ночь на дворе холодная.

Свечину доводилось видеть угрозы всякие: и в виде ножа у горла, и в виде векселя на столе. Здесь угрозы не было совсем, и от этого делалось хуже, чем от любого крика. Угрожают тому, с кем хотя бы считаются, а с ним больше не считались: его забирали, как вещь по описи.

— Вы… — горло пришлось прочистить. — Вы знаете, кто я?

— Знаем, — отозвалась женщина за его спиной. — Потому и пришли.

— Меня хватятся!

— Обязательно, — миролюбиво согласился гигант, снимая с вешалки его пальто. — Утром. Но до утра ещё далеко.

Геннадий Владимирович ухватился за последнее, что оставалось. Собственное тело подводило его на каждом слове: колени сделались чужими и не держали, по спине под рубахой ползла холодная струйка пота, во рту пересохло так, что язык лип к нёбу, и голос, всегда служивший ему исправно на торгах и в Думе, теперь выходил тонким и ломким, чужим.

Боярин ухватился за последнее, что оставалось.

— У меня есть средства, — зачастил он. — Не здесь, не в доме, но я могу…