— Насколько медленнее?

— С чужих слов я бы вам этого не сказал, — Александр наконец заглянул в свою папку. — Цифры называл сам Неклюдов, на допросе, они лежат в протоколах барона Коршунова, и я их читал. Три четверти прироста по всем показателям разом. Побочки при этом заметно легче, чем у первой.

Разница между двумя склянками, Елецкого и Крамского, была не бумажная, я ощущал её на собственной шкуре.

— Половину лестницы они сложили за нас, — алхимик закрыл папку. — Я прошу пустить меня к тем, кто эти ступени клал, и достроить верх, а не начинать от земли и не идти пять лет вслепую.

Я смотрел на него и молчал.

Довод был честный, и подан прямо, и в этом заключалась главная его сила. Он не льстил мне, не заходил сбоку и не искал, за какое мягкое место меня удобнее взять. Попробуй он это, я вышвырнул бы его из кабинета и, вероятно, из Бастиона, потому что человека, который начинает со мной подобную игру, я перестаю уважать в ту же минуту. Александр давил в лоб своим единственным оружием: пользой дела.

И по сути он меня убедил. Мешали согласиться лишь злая брезгливость и память о том, как выглядел мой брат, когда я снимал его с той платформы.

Я поднялся, шагнув к схеме уровней на стене и постоял перед ней, повернувшись к алхимику спиной.

Доверять этим двоим я не собирался никогда и ни в чём, да и незачем. Повесим на них магическую клятву, ведь та не спрашивает согласия сердца, а просто не даёт нарушить своё слово, и не родился ещё человек, который её обошёл. В дополнение к клятве становится охрана, и поставить её можно так плотно, что арестант забудет, как выглядит небо.

Убедило меня и ещё кое-что.

Синеус, узнав, что Маршана взяли живым, не потребовал его голову. Он спокойно обронил, что француз полезнее живой, и прозвучало это как оценка трофея, а не как слово жертвы, у которой отняли бесценные годы. Я тогда промолчал.

Если человек, которого этот француз резал столько лет, ставит практическую сторону выше собственной мести, то моей ненависти тут и вовсе не место.

Решение я принял, и продавила его во мне не столько речь Александра, сколько эта простая арифметика. За спиной у брата я делать этого, впрочем, не собирался. Скажу ему сам, в глаза, при первой же встрече.

Я повернулся.

— Хорошо. Обоих, — сказал я.

Александр встал.

— Прохор Игнатьевич…

— Слушай условия и не перебивай, — я вернулся к столу и остался стоять. — Живут они под замком, отдельно, в подвале твоего крыла. Ни шагу без конвоя, ни одной бумаги за дверь, ни писем, ни посетителей, ни единого слова с людьми Веремеева или другими работниками Бастиона сверх того, что нужно для работы. Всё, что они посчитают и напишут, остаётся здесь.

Я взял со стола карандаш и покрутил в руках.

— Теперь главное, и это я говорю тебе один раз. Это не гости и не твои коллеги, а живые инструменты. Забудь о снисхождении. Захочешь их пожалеть, вспомни, что они творили. Ослабишь надзор, пустишь их к чему не следует, дашь им хоть на палец воли, отвечать будешь ты, и отвечать головой, а не карьерой и не жалованьем.

Александр не отвёл глаз.

— Согласен.

— Повтори.

— Отвечаю головой, — повторил он ровно, без бравады.

— Хорошо.

Я вытащил магофон и набрал начальнику каторжного управления во Владимире, продиктовав по горячим следам распоряжения: поднять дела Неклюдова и Маршана, обоих отделить от прочих каторжан, привезти порознь, под усиленной охраной, к концу недели.

Следом вызвал самого майора Веремеева. Начальник охраны Бастиона вошёл через минуту, стал у порога и вопросов задавать не стал.

— Павел Николаевич, в подвале алхимического крыла оборудуешь две камеры порознь, с постом между ними и постом на выходе. К воскресенью сюда привезут двоих. Проходить будут по спискам как арестанты, не как сотрудники, довольствие тюремное, конвой при всяком передвижении, включая переход в лабораторию и обратно.

— Личные вещи, бумага, переписка? — спросил офицер.

— Бумага только с гербовым штампом Бастиона и с учётом каждого листа. Всё исписанное сдаётся в конце смены и хранится в сейфе. Права на переписку нет. Свиданий нет. Из крыла на поверхность они не поднимаются в принципе.

— Понял, Ваше Высочество.

— И последнее. Люди твои так или иначе узнают, кого стерегут, поэтому предупреди их отдельно: этих двоих не бить, не калечить и не отправлять на тот свет самочинно, как бы им ни хотелось. Они казне ещё нужны. Кто не удержится, пойдёт под трибунал, невзирая на заслуги.

Майор кивнул и, козырнув, вышел.

— И ещё, — обратился я к Александру, — будь аккуратен, если они станут тебя толкать на различные сомнительные затеи. У нас нет цели выжать результат любой ценой.

— Опыты на людях будут только на добровольцах из гвардии, и только после того, как я выжму всё, что можно проверить без человека, — Александр смотрел на меня прямо. — Я не Гильдия, Прохор Игнатьевич.

— Знаю, — я пошёл к двери и на пороге обернулся. — Потому и пошёл навстречу.

Формальный ответ из Рязани пришёл в четверг.

Я прочёл его трижды. Первый раз быстро, чтобы понять, отказ или нет. Отказ. Второй раз медленно, разбирая каждое слово, и вот тут у меня начал пробуждаться боевой задор в предвкушении грядущей драки.

Сыскной приказ Рязанского княжества, рассмотрев материалы, поступившие из Владимира, в возбуждении уголовного преследования в отношении графа Виктора Алексеевича Меншикова отказывал. Основания перечислялись по пунктам, и каждый был вылизан до блеска.

Внизу стояла подпись. Начальник Сыскного приказа, чиновник с фамилией, которую я забыл, едва дочитав.

Ни единого упоминания князя Долгорукова в бумаге, которую он же и согласовал, а ситуация вышла далеко за пределы того, что решает обычный чиновник. Даже если он глава целого Приказа.

Я снял трубку и велел секретарю поднять ко мне Стремянникова и Коршунова.

Пётр Павлович явился через десять минут, сухопарый и деловой. Следом бесшумно вошёл Коршунов и встал у стены.

— Читали? — я подтолкнул адвокату рязанскую писульку.

— Дважды, — Пётр Павлович на бумагу даже не взглянул. — Хорошая работа, Прохор Игнатьевич, если отвлечься от того, кому она вредит.

— Хорошая?.. — я поднял на него глаза.

— Безупречная.

Он опустился в кресло и раскрыл папку на коленях.

— Здесь нет ни одного утверждения, которое можно поймать за руку. Они не говорят «графа опоили». Они говорят: доводы защиты не опровергнуты. Разница огромная. Первое надо доказывать им, второе — опровергать нам. Бумага перекладывает вес с них на нас и делает это одной запятой.

— Как я вам и обещал, — оттолкнув от себя документ, протянул я. — Он спрятался за чужую руку. Значит, приводим в действие второй этап: пойдём туда, где чужих рук не бывает.

Стремянников кивнул и вытянул из папки лист, исписанный мелким прямым почерком.

— Обращение в Переславскую Палату против князя Михаила Павловича Долгорукова. Давно готово, как вы и велели. Я оставил в нём пустую строку под номер и дату рязанского отказа.

— Вписывайте.

Он отвинтил колпачок перьевой ручки и вписал, не торопясь, выводя каждую цифру.

Злое моё веселье разгоралось всё сильнее. Долгорукову надо было всего-навсего не мешать. Пусть бы Меншиков барахтался как хочет, пусть нанимал себе тридцать адвокатов, пусть тонул на своих деньгах. Князь влез, прикрыл его и вышел из процедурной тени на свет, где отвечать придётся лично и где никакой чинуша за него не подпишется.

— Основание?.. — задал я вопрос.

Адвокат смотрел на меня, и по его лицу видно было, как в голове у него раскручивается юридическая машина.

— Препятствование правосудию и укрывательство, то есть общественно опасное деяние, направленное на противодействие расследованию и представляющее собой сокрытие как самого преступника, так и всевозможных улик, которые могли бы способствовать следствию, — по памяти процитировал он какой-то кодекс. — Отказ расследовать преступление при имеющемся денежном следе, ведущем в собственную юрисдикцию. Стена, на которой у нас оборвалась цепочка, стоит в Рязани, и вот этой бумагой её закрыли от любого дознания навсегда. Фирма — это деньги, а деньги — это след. Он не подданного своего оградил. Он оградил след, который ведёт в его карман.