Платонов повернулся к Виктору Алексеевичу медленно, без улыбки и без торжества, и заговорил так тихо, что зал замер, чтобы расслышать:

— Граф, вы на удивление хорошо разбираетесь в подробностях диверсии, к которой, предположительно, непричастны.

Пауза показалась Меншикову бесконечной.

— Крылов?

Из задних рядов выступил неприметный прежде человек с магофоном в руке.

— Записал, Ваше Высочество, — коротко доложил он.

Где-то в первых рядах репортёр тихо, с чувством зачеркнул заготовленный заголовок про первый рейс и принялся за новый.

И тут владелец Транзит-Содружества увидел самое страшное. Первым шевельнулся Голицын. Молча князь отступил от него на пару шагов и окатил таким презрением, что слова были не нужны. За ним отодвинулся магнат Демидов, следом купец Золотарёв, потом ещё и ещё, один за другим. Вокруг графа ширился круг пустоты. Те самые люди, чьего признания он так добивался, отшатывались от него, как от прокажённого.

Платонов обвёл взглядом этот круг.

— Похоже, зал вынес приговор раньше суда, — сказал он. — Григорий Мартынович, проводите графа к выходу. А мы продолжим праздновать первый рейс.

Неприметный человек подошёл к Меншикову. За руку его не взял, просто встал рядом, спокойно, как конвоир, знающий, что бежать пленнику некуда. Ноги сами понесли графа к дверям, точно во сне.

— Виктор Алексеевич, — донеслось ему вслед, — повестку в суд ждите в течение недели. Обвинение — организация диверсии и покушение на жизнь моих подданных и гостей. Советую загодя подыскать хорошего адвоката.

Меншиков переступил порог. Дверь за ним затворилась, отрезав и музыку, и смех, и чужой праздник, на котором ему больше не было места.

В студии «Делового часа» внутри стеклянной башни в Смоленске я уже знал каждый угол. Когда-то я сидел в этом же кресле и отбивался от Сорокиной, когда она ещё работала на другого хозяина. С тех пор хозяин сменился, а кресло осталось прежним — красивым, но жёстким, чтобы сидящий в нём человек не забывал мудрую истину: «чувствуйте себя, как дома, но не забывайте, что в гостях». Удобство тут полагалось тем, кто сидел за камерами, а не перед ними.

Алла Завьялова, продюсер, обладала неубиваемой бодростью человека, чья работа — следить, чтобы чужие катастрофы выходили в эфир точно по расписанию. Она провела нас по коридору между мотками кабеля и катушками с проводом, на ходу выкрикивая помощнику режиссёра, сколько осталось до эфира. У гримёрного столика она усадила Светлану под лампу и кивнула гримёрше:

— Сейчас вас немного припудрят, Ваша Светлость. Под софитами лоснится любой, так что пудра эта от бликов, а не для красоты.

Юсупова подчинилась молча.

Пока на чужом лице наводили марафет, я прокручивал в голове события вчерашнего дня. С Меншиковым всё кончилось так, как я и рассчитывал. Граф сам, при полном зале и под камерами, раскололся до самой задницы, как любит выражаться Коршунов. Вытянуло правду из него не давление, а собственное болезненное эго: тридцать лет «купленного графа», как называли его в приличном обществе, держали за второй сорт, и стоило прилюдно назвать его тайную работу топорной поделкой пьяного бездаря, как уязвлённый нарцисс кинулся доказывать, до чего она на деле хитра. Провокация — простой рычаг для того, кто любит себя больше, чем бережётся. Сработала бы и без подмоги, но осечки я допустить не мог, поэтому в его шампанское заранее подмешали «Болтун» Зарецкого, и зелье добило в графе последние остатки сдержанности.

Об этом я и думал, пока смотрел, как лица Светланы касаются мягкой кистью, и видел не страх — собранность человека, что годами держался ровно рядом с тем, от кого в любую минуту можно было ждать удара. По сравнению с прежним эти софиты были для неё, как безобидная игрушка.

— Уверен, вам не привыкать к публике, — сказал я негромко, пока гримёрша отошла.

— К публике я привыкла, — она чуть повернула голову, — а вот говорить при ней самой мне не доводилось. За меня всегда говорил Николай, а я лишь стояла рядом и улыбалась.

— Сегодня говорить будете вы. Княжеству нужно привыкать к тому, что вы способны взять бразды правления в свои руки.

Она поняла, что я имел в виду, и не стала отвечать. Между нами не было ни тепла, какое выдумали бы досужие языки, ни холода. Двое взрослых перед непростым делом, которое откроет дорогу к ещё более сложным задачам.

Уже у входа в студию Завьялова придержала нас на пару секунд.

— Улыбаться через силу не надо, у нас не свадьба, — предупредила она. — Главное — не молчать дольше трёх секунд: три секунды тишины зритель принимает за технические неполадки и переключается.

Понять шутит она, пытаясь разрядить атмосферу, или говорить всерьёз, я не смог.

Мы заняли места под лампами. Марина Сорокина встретила нас профессиональной полуулыбкой, поправила перед собой лист и дождалась красного огонька на центральной сфере, прежде чем повернуться к нам. Её манеру я знал наизусть: бить вопросами в самое яблочко, не давая спрятаться за общими словами. Сегодня это играло за нас. Зритель верит тому, кого как следует прижали, а не тому, кого гладили по голове. Ведь для почтённой публики медиаимперия Суворина оставалась самостоятельным активом, а не подконтрольным мне.

— Ваше Высочество, Ваша Светлость, благодарю, что согласились на прямой эфир, — начала ведущая. — Прохор Игнатьевич, пол-Содружества видело запись из Белгорода. Половина зовёт вас спасителем, половина — убийцей суверенного князя. Давайте без предисловий: что на самом деле произошло в усадьбе Ракитное?

Я кивнул Светлане, передавая ей слово.

— Ровно то, что видно на той записи, — проговорила княгиня, голос её дрогнул на первом слове и выровнялся на втором. — Как наверняка уже проверили многие злопыхатели, эту запись никто не подделывал. Снял её мой сын Алексей, забившийся от страха в угол, глядя на то, что творит его отец. В тот день, прямо в эфир, я впервые сказала вслух то, о чём годами молчала, — что на самом деле творилось в нашем имении. Какой ценой были оплачены высокие урожаи и невероятные показатели его сахарного производства. И сказала я это не с чужих слов, а потому что видела всё своими глазами, — она перевела дыхание. — Муж этого не снёс и примчался в Ракитное убить меня за сказанное. Я уходила с младшими детьми, когда он меня настиг, и не подоспей Прохор Игнатьевич, говорить вам сейчас было бы не с кем. Остальное видно на записи.

— Знаю, — Сорокина не отвела взгляда. — И всё же вы не оправдываетесь. Почему так?

— А за что мне оправдывать? За то, что не дал задушить женщину при детях? Я всего лишь сделал то, что обязан сделать любой мужчина с зачатками совести. Кому от этого неуютно, пусть спросит себя, почему страх мешает ему делать то, что должно. Такому человеку я руки не подам.

Я подался вперёд.

— Любопытнее другое, Марина Владимировна: отчего то, о чём минуту назад сказала княгиня, творилось годами, а всё Содружество звало это крепкой рукой и рачительным хозяйством. Вот тут я бы послушал, как оправдываются те, кто сегодня оплакивает Николая Борисовича.

— Воистину отличный вопрос, Прохор Игнатьевич. Быть может, вскоре в нашей программы окажутся сторонники князя Юсупова и ответят на этот вопрос.

Ведущая выдержала паузу ровно настолько, чтобы зритель усвоил сказанное, и перешла ко второму блоку.

— Что теперь, Ваша Светлость?

Я нарочно молчал. Пусть страна услышит это её голосом, не моим. Княгиня смотрела уже не на ведущую, а прямо в камеру.

— Много лет я наблюдала за творимыми моим мужем зверствами и молчала из страха. Это мой главный грех, мне его уже не забыть. Зато я могу начать его искупать, — голос её звучал ровно, и с каждой фразой в нём прибавлялось твёрдости, что изрядно меня удивило. — На выборы я иду не за властью. Мой муж правил Белгородом через страх и довёл до того, что земля сама от него отвернулась, а соседи уже делят её в кулуарах. Я не дам растащить Белгород по кускам и не отдам в чужие руки. И править стану иначе: княжество, которое держат за горло, рано или поздно вцепляется в руку. Белгород заслужил правителя, который ставит своих людей выше собственного удобства и красивой картинки. Я хочу им стать, потому что видела дно слишком близко и не дам нашей земле сползти туда снова.