Алексей ждал её в кабинете, нервно вытягивая шею вперёд, как цыплёнок. Пытался разглядеть в окно, что творится за оградой.

— Сможешь начать трансляцию в Пульс прямо отсюда? — спросила она сына, притворив за собой дверь.

Тот на миг удивился, но вопросов задавать не стал.

— Смогу.

Через минуту Алексей уже возился со светом: примерялся лампой так и эдак, добиваясь, чтобы бумагу было видно, а лицо не резало тенями

— Страшно? — тихо спросила его Светлана, садясь туда, куда он указал.

— Ага, — честно сказал мальчик и поднял магофон. — Работаем?

Тот же сын и тот же артефакт, что уже спасли её от смерти, вывели её в Пульс прямо из осаждённой резиденции. Снимал Алексей неожиданно взросло: не дёргал кадр, не суетился, двигаясь плавно. Камера прошлась по окну, взяв оцепление под фонарями и грузовики поперёк улицы, потом перешла к бумаге, развёрнутой под лампой, и задержалась на пустом месте, где полагалось стоять подписям. Потом в кадр вошла Светлана.

— Меня зовут Светлана Юсупова, и вчера Боярская дума Белгорода избрала меня своей княгиней, — начала она ровно, глядя в тёмный зрачок сенсора магофона, как в глаза собеседнику. — Сорок выборщиков опустили в урну бюллетени, счётная тройка при всём зале вскрыла её и сосчитала голоса. Большинство проголосовало за меня. Так решил Белгород вчера вечером. А теперь второй час ночи, моя резиденция стоит, окружённая солдатами, и только что заговорщики передали мне вот это, — она подняла лист к камере. — Здесь написано, что законного голосования не было: итоги недействительны, временное управление княжеством вверено проигравшей княгине Дашковой, а мне предписано сложить полномочия — те самые, что вы вручили мне вчера, — обращаясь к местным аристократам в надежде, что кто-то из них это смотрит, добавила она. — Подписей под этим решением нет. Ни одной. И сейчас по домам выборщиков ездят вооружённые люди и под угрозой насилия свозят тех, кто ночью голосовал вчера, в оцепленную Думу. Там их силой заставят подтвердить эту филькину грамоту!

Светлана начала называть рода. По одному, поимённо, с титулами, не обвиняя и не умоляя, и каждое названное имя означало простую вещь: страна теперь знала, у чьих дверей этой ночью стоят солдаты.

— Кто поставит подпись под дулом автомата, того я не упрекну ни словом: дома семьи, ваша ответственность перед ними. Пусть только утром, при свете, каждый, кого принудили, встанет и скажет это вслух. Всё княжество, нет, Содружество смотрит на вас! Я смотрю вместе с ним.

Счётчик под трансляцией крутился не останавливаясь.

— Двести тысяч уже, — шёпотом доложил Алексей. — Жаль, — добавил он, помолчав, — что голосовать им нельзя.

Каждая минута этого эфира разъедала ночную «законность» надёжнее любой кислоты, и понимали это по обе стороны ограды. Не прошло и четверти часа, как со стороны штаба мятежа к площади подтянули станковые пулемёты, из арсенала выкатили пару лёгких орудий, и расчёты неспешно разворачивали стволы к фасаду. Гаврила сообщил об этом, не понизив голоса и не подбирая слов помягче:

— Миром не вышло, княгиня. Будут брать силой, скоро начнётся приступ, но легко им не будет, можете поверить на слово. Раиса с Матвеем уже вышли на ночную прогулку, — оскал бойца вышел столь угрожающим, что княгиня поёжилась.

Он покосился на магофон в руках Алексея и добавил:

— Можете снимать, только аккуратно. Держитесь подальше от окон.

Снаружи зарокотали пулемёты, а следом раздались наполненные болью крики.

Моторы во дворе Пётр услышал раньше, чем проснулся дом. После оглашения итогов он так и не разделся: сидел в гостевых покоях при задёрнутых шторах и гонял по кругу цифру «девять». Целых девять древних родов не испугались и проголосовали за единственного достойного кандидата. Остальных мать купила отцовскими деньгами или чужак запугал своими головорезами, недаром его гвардия весь день напоказ простояла в ста шагах от думского крыльца — такую угрозу не считает только дурак.

Дальше воображение Юсупова-младшего упиралось в образ матери на отцовском месте, в отцовском кресле, и буксовало. Ворованное ей не принадлежит. Вполголоса Пётр репетировал перед тёмным окном слова, которые скажет думе, когда справедливость восторжествует, и в последнем не сомневался ни минуты. Вернувшись из зала, Толмачёв бросил ему с порога одно лишь «ничего не кончено, государь», и от последнего слова в груди привычно потеплело.

Внизу хлопнули двери. По гравию вразнобой простучали десятки подошв, и Пётр приник к щели между шторами: во дворе строились солдаты в полевой форме, а старший, плотный человек с кожаной папкой под мышкой, уже поднимался на крыльцо. Сердце ударило гулко и счастливо: за ним приехали! Явились среди ночи через полгорода с охраной и каким-то документом; за приживалами так не приходят, только за настоящими государями!

История, правда, уточняла: за государями тоже приходят по ночам, просто протокол несколько иной.

«Его признали, — крутилось в голове наследника. — Украденный трон возвращался к законному владельцу».

Пётр слетел по лестнице раньше, чем за ним успели подняться. В вестибюле горели все люстры разом. Командир группы, носивший неизвестные княжичу шевроны, читал с листа, держа папку раскрытой на согнутой руке: ночь в городе неспокойна, возможны провокации сторонников самозванки, семья забирает Его Светлость наследника под свою защиту до решения экстренного заседания Боярской думы. Внизу значились номер приказа, число и подпись. «Его Светлость» командир выговорил ровно, без всякого выражения, и это оставило на самом краю его ощущения торжества царапину, слишком мелкую, чтобы её разглядывать.

Толмачёв встал между командиром и лестницей, в шёлковом халате поверх сорочки, что удивило Юсупова. Не ложился спать. Чего-то ждал?.. Пётр впервые видел, чтобы старик двигался так резво.

— Какое ещё «забирает»⁈ — голос боярина сорвался на верхнюю ноту. — Наследник гостит под защитой рода Толмачёвых, и менять её ни на чью другую мы не уговаривались! У меня слово князя Дашкова. Личное слово! Думе наследника представляю я сам, таков уговор, так отчего же заседание уже идёт, а за мной никто не прислал⁈

В зачитанном приказе род Толмачёвых и вправду не упоминался ни единым словом. Командир равнодушно дослушал аристократа до конца. Ни в лице его, ни в позе не переменилось ничего: ни злости, ни раздражения, ни хотя бы скуки. Возражения были услышаны и учтены. Ответ на них последовал через секунду.

Офицер передал папку соседнему солдату, шагнул к боярину вплотную, и короткое лезвие мелькнуло поперёк стариковского горла раньше, чем Пётр понял, что вообще происходит. Боярин схватился за шею обеими руками. Кровь выступила между пальцев толчками, заливая шёлк, и старик осел на колени, глядя снизу вверх с выражением безмерного, почти детского удивления. Умирал он посреди собственного вестибюля долго, секунд десять, и никто из челяди не рискнул выйти из комнаты ему на помощь.

Ноги Юсупова приросли к ступеням. Крик, который должен был вырваться, застрял в груди, там и остался. Пётр смотрел, как темнеет шёлк халата, и в голове с непрошеной, издевательской ясностью достраивалось то, чего он предпочёл бы не понимать. Его имя, как считал княжич, этой ночью было знаменем мятежа. Под этим знаменем солдаты вошли в чужой дом, и оно же, как выяснилось, годилось и для резни: единственного человека, который называл Юсупова-младшего государем, убили от имени Петра.

Слово, которое боярин повторял по двадцать раз на дню и которого отец не произнёс ни разу за всю жизнь, стоило, как выяснилось, ровно столько же, сколько отцовское «наследник». Титул на бумаге, презрение на деле; эту арифметику Пётр выучил в Ракитном раньше грамоты, и вот она догнала его в чужом вестибюле, залитом чужой кровью. Старика буднично, как мебель с прохода, вытащили на улицу и через миг послышался грохот. Закинули в багажник… Так решило его воображение. Точно так же уберут любого, кто встанет между этими людьми и их делом, и от мысли о том, кто ещё стоит у них на дороге, Петра качнуло.