Голосовали просто: кто считает, что запрета я не нарушал? Первыми подняли руки Мари-Луиз и Рогволодов, следом Ягеллонка, верная своей заботе о процедуре, а дальше плотину прорвало, и руки пошли одна за другой. Требуемый порог голосов рассыпался на глазах. В итоге мои оппоненты набрали четыре голоса: Берлин, Париж, Милан и Сан-Франциско. Да и тот условно, потому что Уитмор лично не прибыл. Заочный разбор без ответчика дожал бы недостающих, очный, не собрал даже трети голосов. Голицын поднял руку последним, когда исход был виден слепому, и нашу с ним безмолвную партию я подытожил про себя без злости: Москва пришла не спасать, а успеть к раздаче, и поводок, приготовленный на меня, так и остался лежать ненадетым.

Меровинг принял поражение с улыбкой, что отразилась лишь одними губами.

— Отложено не значит закрыто, князь, — обронил он, собирая бумаги.

— Ни в коей мере, герцог, — пообещал я, и это была чистая правда.

Портал выбросил меня в Москву в начале четвёртого, вертолёт уже ждал у кромки поля, и вскоре винты уже рубили тьму над огнями Бастиона. Впереди лежало два часа темноты. Думал я в ней не о судьбах мира и не о политических раскладах. Я считал приступы: сколько их уже отбито под стенами резиденции и сколько ещё накатит до моего подхода.

С крыши резиденции ночь выглядела честнее, чем из окон. Раиса лежала, прижавшись к остывшему камню, и пересчитывала противников в оцеплении: прожекторы по периметру, костерки штурмовых групп в глубине дворов, ровные маятники патрулей. Расклад читался с первого взгляда. Солдаты стояли свежие и сытые, люди же, засевшие за её спиной внутри поместья, ощущались натянутой струной, и первый же приступ, проведённый в полную силу, мог оказаться для резиденции последним. Такой штурм следовало не отбивать, а отодвинуть: выгрызть у врага время до подхода подкрепления.

Работать же в чужом тылу, умели из всего дома только двое. Задача оттого выходила простая, не допускающая геройства: в полноценный бой не ввязываться, никого не удерживать, напугать, ударить, рассеять цепь и раствориться в ночи. Перебить всё кольцо им было не по силам, и цели такой никто не ставил.

От стены они разошлись разными путями. Раиса скользнула тенью в разрыв между прожекторами, и мрак принял её целиком, словно родную; Матвей же перетёк в малую звериную форму и ушёл понизу, дворами. Кошка, скользящая в темноте между постами, не интересна никому, даже часовым, которым до смерти скучно. Точку сбора оговорили заранее, а сигналом к отходу назначили рык боевой формы метаморфа: когда раздастся, ей пора закругляться.

Первый прожектор она погасила, не выходя из тени, резанув кинжалом по кабелю, ведущему к дизельному генератору. Второй погас вместе с расчётом. Часовых Раиса снимала быстро и наверняка, без звука, и о её работе противник узнал не по крикам, а по установившемуся молчанию и заметной поломке техники. Очередной пост переставал отвечать на перекличку; соседние шли проверять, находили тела и, всполошившись, открывали огонь по кустам, по теням, по собственному страху, сжигая боекомплект вместе с остатками выдержки, пока командиры затрещинами и матом не приводили их в чувство.

Старый голод проснулся на третьем часовом. Захотелось растянуть чужой ужас, дать жертве разглядеть, откуда за ней приходит смерть, сделать из ремесла представление; ныло внутри привычно, как сломанная и зажившая конечность к непогоде. Раиса приняла голод к сведению и кормить не стала. Удар, тень, следующий пост. Чужой страх этой ночью был инструментом, а не её ужином, ведь для тех, кто задерживается полюбоваться своей работой, есть отдельное слово. Слово это — «покойник».

Работу мужа она узнавала по звуку, даже не видя её: треск ломающейся пулемётной станины, крики, обрывавшиеся раньше, чем набирали высоту, длинные очереди в пустоту и командирские свистки, стягивающие штурмовые взводы на прочёсывание собственных тылов. Кольцо разворачивалось спиной к резиденции. Раиса ускорила темп. Мрак по её воле дотягивался до людей и втаскивал их туда, где ждали кинжалы; тех, кого не достать руками, срезали длинные теневые лезвия, бесшумные, как всё в её ремесле. Потом над дворами прокатился рёв, которому не нашлось бы родни ни в одном здешнем зверинце, и Раиса свернула работу на полуударе. Враг испытал этой ночью столько ужаса, сколько способен был унести; излишки не окупаются.

В условленной точке ждал Матвей, уже человек, со свежей ссадиной поперёк скулы и в отменном расположении духа.

— Цела? — он оглядел её с дотошностью полкового лекаря.

— В порядке, — отозвалась Раиса.

Возвращались тем же путём, каким уходили. У стены она буднично проверила себя: руки сухие, дыхание ровное, ни одного лишнего движения за всю вылазку, от ухода до возврата. За черту она этой ночью не шагнула ни разу, и впервые это далось без сознательного усилия. Не победа над собой, о которой докладывают Анфисе; просто работа.

За спиной, в разорванном кольце, метались фонари и орали сорванными голосами офицеры, сгоняя разбежавшихся бойцов обратно в цепь. Пока соберут, пока успокоят, пока заново расставят посты, ночь отыграет ещё час, самое малое.

За этим и ходили.

Пара вернулась с ночной прогулки за четверть часа до первого залпа, а за оградой всё не стихали свистки и суматошная пальба. Роты храбро воевали с темнотой и уверенно её одолевали — темнота была единственным врагом, который им не отвечал. Слушая эту канонаду по пустоте, Гаврила заключил, что отсрочку эту они заслужили, а не выцыганили Приступ, положенный по всем прикидкам к трём, начался только в четвёртом часу, и опоздание не сделало его добрее.

Орудия ударили прямой наводкой, через площадь. Первый снаряд разворотил эркер над парадным входом. Второй снаряд разнёс приёмную, где просители неделями дожидались княжеского внимания; пол-Белгорода сочло бы это попаданием в самое ненавистное помещение княжества, и Гаврила, человек не чуждый очередей, отчасти разделял их чувства. Фасад пополз вниз штукатуркой пополам с битым кирпичом. Пулемёты пробежались частой строчкой по окнам, не давая высунуть ни ствола, ни головы, и под этим прикрытием вперёд двинулись штурмовые группы: короткими рывками, от коновязи к фонтану, от фонтана к ограде, достаточно грамотно, по всем правилам здешней пехотной науки.

Гаврила наблюдал за ними из тёмного проёма без стекла и оценивал чужую работу без презрения: батальон Бражника гоняли не зря. Одного эти правила не учитывали. Тесноту подходов к старой усадьбе строители выбирали не для красоты, и в подобных узких местах вся пехотная наука мира стоила недорого.

Оборона огрызалась скупо и била наверняка. Гвардейцы, которым снадобья Зарецкого давно перекроили и глаз, и руку, подпускали наступавших на дистанцию кинжального огня, туда, где скорость решает больше калибра или численности. Первым в пролом ограды сунулся рослый штурмовик, паливший от бедра; Дементий, с той ночи с ряжеными так и не снимавший униформы, встретил его выстрелом в упор, и на плиты двора смельчак лёг, не успев понять, откуда пришла смерть. У конюшен в проломе ворочалась боевая форма Матвея, и сунувшийся туда взвод откатился, оставив на брусчатке троих, причём по частям; охотников проверить пролом вторично не нашлось. Тех, кто просачивался в мёртвые зоны поодиночке, принимала темнота, из которой не возвращаются: Раиса работала без единого выстрела, и тех, кто уходил в темноту, товарищи больше не досчитывались.

К исходу часа приступ выдохся, как это частенько и бывает, атака либо удаётся с первого рывка, либо гаснет. Штурмовые группы отползли за площадь, волоча за собой раненых. Чужих потерь Гаврила не считал; свои знал наизусть и приберёг до сводки, а выбитая половина фасада в счёт не шла вовсе. Не ему же платить за повреждения, слаба Богу.

Между докладами он прошёл коридором мимо кабинета в глубине дома. Светлана сидела спиной к несущей стене под лампой со сложенной бумагой в руках, и говорила, не сбиваясь даже на разрывах; её сын вёл съёмку, упрямо сжав губы. Страна в прямом эфире смотрела, как избранную вчера княгиню выковыривают орудиями из её собственного дома. Гаврила задержался на пороге ровно на один вздох и унёс с собой мысль, которую отметил как главную за ночь: каждая минута этой картины обходилась заговорщикам дороже, чем ему — минута боя. Такой размен весил больше, чем свежая рота