Следом я приставил двоих гвардейцев к Светлане и детям, приказав им держаться рядом неотлучно. Белгородских бойцов нельзя было разоружать в открытую, чтобы не спровоцировать новый конфликт, но и упускать их из виду не стоило. Пусть стоят под присмотром, пока не передумали. Тело Юсупова отнесли на ледник. Брось я его посреди двора, и враги завтра же раздуют байку про глумление над покойником. Петра отправили под охрану: без демонстративных цепей, однако и без единой лазейки, через которую он мог бы ускользнуть. Оставалось связаться с Угрюмом, поднять Коршунова и вызвать подмогу.

Я обвёл двор последним взглядом. Всем, кто противостоит моей реформе, я только что своими руками вручил мученика. Живой Юсупов после сегодняшних дебатов стал для них знаменем никудышным, изверг и самодур, каких поискать. Мёртвый, зарубленный чужой рукой на глазах у всего Содружества, на эту роль подходил куда лучше. Крестовый поход против эгалитаризма теперь повести проще простого, и оратор из мёртвого князя выйдет куда убедительнее живого.

Запись младшего Юсупова ушла в Пульс кусками и начала расходиться по миру, как круги по воде от брошенного камня. С каждым кольцом ставка делалась крупнее, а лица, склонявшиеся над экранами, холоднее.

В родовом особняке на окраине Белгорода глава одного из крупнейших местных родов отсмотрел запись до конца дважды, не отрываясь, и поймал себя на том, что думает не о смерти. Сюзерена он не оплакивал, мёртвый Юсупов занимал его меньше, чем пустое кресло, оставшееся после него. Наследник опозорен на всю страну, отец прилюдно от него отрёкся, союзников у мальчишки нет. Вдова — никто, тихая тень при покойном муже. Аристократ отставил недопитый чай, побарабанил пальцами по столешнице и прикинул, как отреагирует Боярская дума, если поднять вопрос о выборах новой династии.

Покойник ещё не остыл, а первые рода Белгорода уже прикидывали, на сколько персон накрывать поминки и на сколько — выборы. В хорошем хозяйстве одно от другого не отделяют.

В деревнях вокруг Ракитного запись смотрели с совсем иным чувством. У селянки в избе собралась половина двора, передавали друг другу единственный на всех магофон старой модели, и испытывали люди при этом не радость, а оторопь. Страшного хозяина, который год за годом гнул их в дугу и засевал поле над безымянными могилами, свалили на глазах у всего света, и это оказалось возможным. Кто-то крестился. Старуха в углу беззвучно шептала, утирая глаза концом платка. И ни один из них не назвал бы потом владимирского князя завоевателем. В их памяти он оставался не захватчиком, а тем, кто избавил их от бешеного зверя. К такому клевета не липла.

Второе кольцо разошлось по всему Содружеству, по тем, для кого случившееся было не бедой, а удачей.

В Брянске княгиня Одоевская досмотрела запись с лицом неподвижным, как стоячая вода. Платонова она ненавидела давно и люто: за двоюродного брата, что гнил у выскочки на каторге. Она предлагала выкупить того за значительную сумму, но молодой выскочка отказал. Сквозь эту застарелую злобу пробивался трезвый, холодный вывод. Юсупов из её коалиции выбыл, отмывать его было незачем и невозможно. Зато сами обстоятельства его смерти хорошо ложились ей в руку, превращаясь в оружие, какого ей с покровителями давно не хватало. Не Юсупова теперь стоило защищать, а бить в прецедент. Безумный завоеватель режет независимых правителей в их собственных столицах, сегодня одного, завтра другого. Она потянулась к магофону, прикидывая, кому и в каком порядке писать.

В Воронеже князь Дашков смотрел ту же запись, и в маленьких цепких глазах его не было ни капли скорби по убитому. По самой своей природе Роман Михайлович жил мелким хищником, который всю жизнь подбирал то, что плохо лежит. Однажды он польстился на чужой вертолёт, севший на дозаправку, и едва не остался без свиты. Урок впрок не пошёл. Теперь перед ним лежал не вертолёт, а целое княжество без хозяина, и рассуждал он ровно так же: грех не подобрать, пока плохо лежит. К княжеству прилагался и законный рычаг: жена Дашкова приходилась покойному Николаю родной сестрой. Воронежский князь уже соображал, как первым предъявить права, пока другие медлят, и за кем послать с утра пораньше.

В Астрахани князь Вадбольский, в Калуге княгиня Хилкова и в Рязани князь Долгоруков, идейные противники Прохора, его реформ и любых его начинаний также ожили. Их давно записали в отыгранные фигуры, проповедь о гибели сословий выдохлась, не успев толком начаться, а теперь им разом вернули правоту. Сколько месяцев они твердили, что владимирский выскочка доведёт Содружество до большой крови. И вот, кровь пролилась! Доказывать им больше ничего не требовалось, оставалось воспользоваться шансом.

Опаснее обрадованных недругов оказались те, кого Платонов врагами не считал. Осторожный князь, из тех, что весь век держатся в стороне от чужих свар, досматривал запись и впервые думал не о том, что поделом Юсупову, а о том, что угрюмский государь нынче явился к соседу и зарубил его прямо в доме, а завтра так же легко доберётся и до него самого. Людьми сильнее всякой вражды движет страх за себя, и нейтрально настроенные правители, до сих пор державшиеся поодаль, едва заметно потянулись прочь от человека, посмевшего вот так нагло убить суверенного князя. Ещё не противники, но уже трещина.

В Москве князь Голицын смотрел запись без злорадства и без испуга, взвешивая происходящее. Ставка его на угрюмского самородка принесла плоды с лихвой, спору нет, только союзник окончательно вышел из-под контроля, и это требовалось обдумать заново. Дмитрий прокрутил запись медленно, до последнего кадра, и увидел не катастрофу, а возможный рычаг.

Третье кольцо, последнее и самое тяжёлое, накрыло заграничные территории.

В Риге князь Густав фон Рохлиц учуял поживу первым. То, чем он торговал, деньги в долг и убежище для врагов Платонова, теперь поднималось в цене, а спрос на тихую гавань для оппозиции обещал только расти. Он распорядился готовить дом к гостям.

Поздним вечером того же дня магофонная связь соединила Берлин и Париж. Герцог Габсбург принял вызов у себя, в прусской столице, и, слушая, налил себе коньяку на добрую треть больше приличного. На другом конце, в Париже, герцог Меровинг говорил, как обычно, не в лоб, заходя сбоку и обкладывая суть осторожными словами. Обоим хватило одного взгляда на разлетевшуюся по Пульсу запись, чтобы понять: наступил час, к которому вело всё нарастающее движение. Недавно в Женеве, в снятом для них неким банкиром особняке, они сговорились ждать, пока Платонов сам подбросит им повод. Повод лежал теперь перед ними на экране, в грязи белгородского поместья.

— Вот оно, — уронил Альбрехт в трубку и отставил бокал.

Хильдеберт согласно помолчал. Дальше всё складывалось само. Напуганные правители потянутся хотя бы к разбирательству, и этот дрейф нетрудно подтолкнуть. Собственный вес Берлина и Парижа позволял уже сейчас оказывать на них давление. Для отправки Арбитров не хватало лишь кворума глав Бастионов и весомого повода. Повод теперь имелся. И две машины, внутренняя и внешняя, смыкались сами собой: коалиция Одоевской, спонсируемая ими, даст хаос в Белгороде, кворум Бастионов спустит с поводка Арбитров, и давно назревший вопрос, наконец, решится.

Частная развязка не самого масштабного конфликта в одном дворе обернулась делом всего мира.

Поздний вечер застал меня всё ещё в Белгороде. Уезжать было нельзя: двор едва угомонился, солдаты дежурили под присмотром, но никому пока не присягнули, младших пристроили в дальних комнатах под охраной, Петра определили под надзор лекаря и Гаврилы. Разгребать предстояло до утра, и только теперь выдалась первая возможность поговорить со Светланой не на бегу.

Мы сидели в малой комнате флигеля, уцелевшей от разгрома, друг напротив друга, и Евсей маячил снаружи за дверью. Оба вымотаны до серости. Я смотрел, как многолетняя выучка держать лицо отпускает княгиню, и под безупречной хозяйкой проступала обыкновенная смертельно уставшая женщина. Носить эту маску теперь было не для кого, и она сползала сама собой.