Князь ловил себя на том, что любуется устройством чужих земель, как доброй, ладно пригнанной к лошади сбруей. Ничего не пущено на самотёк. Ковров, что всегда показывал себя рачительным хозяином, правил и дальше; Трубецкой, кому власть всегда была обузой, от неё отступился и не обеднел ни на грош, сохранив доход и почёт. Платонов не ломал людей об колено. Он каждому находил его настоящее место.

Вёз он домой уточнённые расценки и одну запавшую в душу мысль. Сводилось всё к простому. Иваново-Вознесенску на этом складе уже присмотрели полку, чистую, сухую и по разумной цене. Оставалось решить, о чём торговаться за столом переговоров: о цене или только о сроке. С ответом Вениамин Савельевич не спешил. Из всех своих привычек эту он берёг особенно.

Московский борт довёз меня до Белгорода к вечеру, а на следующее утро зал Боярской думы было не узнать. Плотники за ночь подняли помост с четырьмя трибунами, вдоль стен встали треноги с артефактными камерами, трансляция шла разом в Пульс и канал Суворина, поскольку смерть Юсупова стала и последующая политическая гонка стали главным событием осени.

Я устроился среди публики, в третьем ряду, между старшиной купеческий гильдии и чьей-то тугоухой тётушкой-боярыней с костяным слуховым рожком. Гвардия, верная данному аристократам слову, осталась в ста шагах от Думы, и ближе я не подпустил бы её сам: обещание, произнесённое при свидетелях, исполняют буквально или не дают вовсе. Скамья подо мной оказалась слишком жёсткой, отполированной до гладкости десятилетиями терпеливых зрителей, и я поймал себя на мысли, что сидеть на ней в толпе зевак спокойнее, чем стоять на подиуме.

Твёрдого большинства голосов у Светланы к настоящему моменту не имелось, несмотря на все её многочисленные визиты в поместья древних родов. Штаб пересчитывал голоса раз за разом, и всякий раз она упиралась в ту же черту у самого порога: сегодняшний вечер мог качнуть её и туда, и обратно.

Я оглядел ряды, прикидывая, кто из глав родов ещё не решил, к какому берегу прибиться. Таких набиралось с десяток, и все они пришли сюда не слушать, а смотреть, чья возьмёт, чтобы поутру пристроиться к сильнейшему. Повадка эта была мне уже знакома: здесь искали не правых, а тех, за кем спокойнее.

После того, как модератор сказал вступительное слово, первым к самому краю трибуны вышел Клейнмихель, пригладил безупречный лацкан пиджака и выдержал долгую паузу, из тех, что заучивают перед зеркалом. Потом в красках описал светлое будущее, которое настанет с его приходом к власти, и закончил знакомой, набившей оскомину мыслью о том, как удивительно гладко всё сошлось: муж в могиле, вдова в кандидатах, а за её плечом дружелюбно помалкивает чужая гвардия. Эту песню он уже пробовал в эфире, и с той поры новизны в ней не прибавилось, только сегодня речи сопутствовала скорбная складка у губ, невидимая в магофонной версии.

— Я никого не обвиняю, господа, я лишь задаю вопрос, на который нам всем придётся отвечать перед потомками, — пожилой аристократ развёл руками с отрепетированной горечью. — Кому выгодно?.. Задумайтесь. Просто задумайтесь, прежде чем опустить бюллетень в ящик.

— Вам виднее, граф. Вы вторую неделю подряд считаете, кому что выгодно, — княгиня говорила залу, даже не повернув к нему головы. — Отвечу по существу. Заговор не проворачивают под камерами, на глазах у всей страны; его готовят и осуществляют тихо. Вы спрашиваете, кому выгодна смерть моего мужа. Оглянитесь, граф: вы стоите на трибуне, куда без этой смерти вас бы не пустили на пушечный выстрел. Себе и задайте свой вопрос, ведь из всех, кто оплакивает моего мужа, вы единственный делаете это, стоя в очереди за его троном.

По скамьям прокатился смешок, короткий и злой, и кто-то в дальнем ряду не сдержал одобрительного хмыканья. Купечечский старшина рядом со мной приподнял бровь, отдавая должное её выпаду. Клейнмихель поклонился с достоинством человека, со смаком наступившего на грабли при свидетелях, и вернул лицу прежнюю невозмутимость слишком быстро, чтобы она читалась настоящей. Я отметил про себя чистоту контрудара: княгиня не потратила на оправдания ни секунды, она сразу атаковала сама, и удар вышел точнее любой обороны.

Оператор у ближней треноги весь первый круг дебатов боролся не с политикой, а с собственной камерой: одна её нога медленно уезжала по натёртому полу думы, и человек ловил её коленом, не отрываясь от объектива. Судьба Белгорода решалась на помосте, судьба репортажа — под столом, и второе, судя по каплям пота на его виске, тревожило его заметно сильнее.

Вторым в свой черёд вышел Пётр Юсупов. Читал он гладкие фразы с листа, исписанного ровным, но явно чужим почерком. Мать шла в этой речи первой мишенью, но не единственной: пару строк наследник отвесил и чете Дашковых, и графу. Держал он лист обеими руками, чуть на отлёте, с осторожностью человека, пробирающегося по минному полю. Из текста выходило, что ворота Белгорода вдове распахнула чужая гвардия, а отцовский трон она готова сдать без боя узурпатору. Мальчишка читал так старательно, что дважды перепутал строку и вернулся к началу абзаца, и я поймал себя на неуместном сочувствии к Толмачёву, который эту речь несомненно и писал: вкладывать пламенный текст в руки человека, не удосужившегося его выучить, всё равно что вручать заряженный штуцер тому, кто не уверен, с какого конца тот стреляет.

Ненависть мальчишки при этом была настоящей, такую не подделаешь: парень спотыкался о чужие обороты, глотал середину длинных фраз и всё равно продавливал их собственной злостью, так что заученный текст звучал у него плюс-минус живым. Всё это вызывало у меня мерзкое ощущение. Из болвана сделали оружие, наведённое на мать, а он и не чувствовал чужой руки, принимая давление за собственный порыв.

Светлана дослушала до конца, не перебив ни разу. Я видел, как она гасит на лице все эмоции, одну за другой, пока не осталась одна холодная собранность человека, который знает цену каждому своему слову перед камерой.

— Оправдываться перед сыном я не стану, — произнесла она в зал, а не в сторону его трибуны. — Между ним и мной есть вещи, которые публичным спором не решаются. Господам выборщикам скажу иное. Этот юноша потерял отца. В своём горе он не разбирает, где слова его собственные, а где вложенные ему в голову. Взгляните лучше на того, кто подготовил этот текст: человек, что при жизни Николая кланялся ему ниже всех, а теперь заботливо помыкает его наследником.

Имени она не назвала. Оно и не понадобилось: в задних рядах покраснел Толмачёв, и по этому лицу цвета помидора зал дочитал недостающее.

Третьим выступал Дашков, и этот не нападал, а торговал. Кандидатом в реестре значилась его жена. Кровь Юсуповых была единственным, чем эта чета цеплялась за белгородский трон, а на трибуну вышел не она, а он. Умный муж на его месте вытолкнул бы вперёд Валентину, показывая местной знати, что никакой оккупации не планируется, править будет именно она, а он тут просто вышел рядом покурить. Это бы позволило князю, держась позади, дёргать за ниточки, но Дашков на такой манёвр оказался не способен. Стоять за женской спиной, покуда решается, кому уйдёт корона, было для него нестерпимее любого проигрыша, и он лез говорить сам, заслоняя собою ту, из-за чьей крови вообще получил техническое право на престол. Тем самым и рыл себе яму: с каждым словом законная наследница усыхала до бесплотной тени при муже, а сам он вырастал в глазах зала ровно в то, чем и был, — в воронежского хапугу, потянувшего липкие руки к чужому престолу.

Я смотрел на это молча. Как говорится: когда неприятель совершает ошибки, не следует ему мешать.

Дашков стоял за трибуной вольно, положив ладони на её края, будто уже прикидывал, как будет здесь править. Он обещал унию двух княжеств, единый рынок, воронежское зерно и белгородский сахар в одних руках, дешёвую соль и общую казну, а поверх всего, вскользь, с намёком на приятную тяжесть за спиной, сильных друзей, которые не дадут Белгород в обиду перед лицом внешних угроз. Князя я помнил ещё по давней дозаправке под Воронежем, когда он положил глаз на мой вертолёт и едва не довёл дело до крови. Аппетит у него с тех пор вырос с одной вертушки до целого княжества, а осторожности не прибавилось ни на грош.