А потом вскипел огонь.

Фонтан вспыхнул целиком, от устья до самого верха, и над низиной поднялся столб пламени гораздо выше любых вышек, выше факела, выше всего, что Ефим когда-либо видел в жизни. Он гудел на одной ноте, ровно и мощно, тяжело, и в этом гуле утонули все остальные звуки мира, которые Ефим и без того перестал различать. Снег на версту вокруг стал жёлтым. Ночь кончилась; над котовской слободой встал недобрый день, дрожащий, с чёрными шевелящимися тенями, которые метались по гряде вслед за пляской пламени. Ефим видел свою тень, длинную и ломаную, брошенную на снег далеко впереди, и она дёргалась, живя отдельно от него самого.

Ефим приподнялся на локте и смотрел, потому что не смотреть было нельзя.

Фонтанную ёлку он уже не различал. Металл вокруг устья налился вишнёвым, потом оранжевым, потёк, оплывая, и швеллеры площадки провисли, как варёная лапша. Снега в низине не стало вовсе: он сошёл в считаные секунды, обнажив чёрную мокрую землю, и над ней стояло марево. Жар доставал сюда, на гребень, за добрую сотню шагов; лицо у Ефима стягивало, ресницы слипались, а на плече, там, где куртка пропиталась нефтью, вдруг забегали весёлые синие огоньки. Он сбил их, вжавшись плечом в снег, содрал куртку через голову и всё это делал, не переставая смотреть вниз.

Разлившаяся нефть загорелась следом. По низине потекла огненная река, живая и текучая; она нашла уклон, пошла на восток, к складам, обтекая кочки и подбираясь к железу.

Первой рванула замерная установка. Потом одна за другой начали лопаться ёмкости у насосной, и каждый разрыв выбрасывал вверх свой собственный гриб чёрного дыма и своё собственное пламя, и эти вспышки шли подряд, всё чаще, и от них вздрагивала земля под щекой. Крыша насосной приподнялась, постояла в воздухе и завалилась внутрь. Слух возвращался медленно, тонким комариным звоном, и первым, что Ефим расслышал сквозь этот звон, был не грохот, а шипение: снег вокруг него испарялся, не успевая стать водой.

Он отполз ещё выше, на четвереньках, спиной вперёд, не сводя глаз с низины.

Дым поднимался жирный, чернее ночи, и там, наверху, ветер разворачивал его в длинную полосу и тянул на север. Звёзд не стало, они просто исчезли. Небо над промыслом сделалось тёмным и низким, и в этом мраке отражалась рыжина. Сажа садилась хлопьями, мягкая и тёплая, и снег на гребне на глазах делался серым, а потом чёрным.

Кирьян нашёл его на гребне через какое-то время. Ефим не знал, сколько минут прошло.

Старший наёмник был обожжён с левой стороны: бровь спеклась, ухо вздулось пузырём, рукав сгорел до локтя. Он сел рядом на камень, тяжело, по-стариковски, и долго молчал, глядя вниз, на столб.

— Двоих потерял, — сказал он наконец. — Один без ног, бедолага. Пристрелил.

Ефим не ответил.

— Ты… — Кирьян повернул к нему обожжённое лицо, и в его спокойных глазах впервые появилось что-то живое. — Ты в этом деле мастер. Скажи мне одно. Потушат?..

Ефим облизал разбитые губы.

Он мог бы объяснить длинно. Мог бы рассказать, что горящий фонтан не заливают водой и не сбивают пеной, что к устью не подойти ближе чем на полсотни шагов, что железо там плывёт и новую арматуру ставить не на что. Что скважину надо глушить, а глушить её теперь можно только в обход: пробурить рядом наклонно-направленную, попасть стволом в обсадную колонну аварийной на глубине в полтора километра и задавить пласт утяжелённым раствором. Что, пока эту наклонную бурят, скважина горит, потому что кормится сама собой и остановиться ей не с чего. Что бурить её будут в степи, под факелом, который жарит всё живое на полверсты, и уйдёт на это не месяц и не два. Что найти людей, которые такое умеют в Содружестве, ещё труднее, чем найти на это деньги и оборудование.

Он сказал коротко, потому что говорить длинно у него не было сил:

— Нет. Ни в этом году. Ни, может, в следующем.

Кирьян помолчал, обдумывая услышанное. Потом кивнул и отвёл глаза, без всякой злобы соскользнув взглядом с его лица куда-то в темноту за плечом.

По этому движению Ефим понял всё сразу и целиком. Он был последним, кто мог сказать вслух, что на промысле работали не сами по себе. И вторую половину денег ему никто не отдаст.

Кирьян поднялся с камня, и куртка на нём распахнулась. Рукоять сидела под мышкой, в потёртой кобуре, и до неё старшему было полсекунды. Ефим сидел на снегу в двух шагах, с отбитой спиной, и не мог бы даже быстро встать. Кричать тут было некому. Внизу горело так, что к утру в этой каше не разобрали бы и десятка тел.

Ефим смотрел на него и ждал.

Кирьян постоял, глядя на него сверху, обожжённым, наполовину слепым лицом. Потом мотнул головой в сторону тёмной степи.

— П-шёл!

Ефим не понял. Он поднялся, отступил на шаг, ожидая выстрела в спину, и сделал второй, и третий, и десятый, и всё ждал.

Выстрела не последовало.

Почему его пощадили, он не знал ни в ту ночь, ни через год, ни через десять лет. Может, старший устал убивать за одну ночь. Может, счёл, что обожжённый работяга без денег и без имени сгинет к весне сам. Может, было в этом человеке что-то ещё, чего Ефим не разглядел и разглядеть не мог. Спросить было не у кого, а гадать он бросил.

Он шёл на запад, в темноту, спотыкаясь и держась за рёбра, и, отойдя достаточно далеко, остановился и оглянулся.

Столб стоял над степью, прямой и ровный. Его было видно отовсюду. Внизу, на промысле, суетились крохотные фигурки, и Ефим точно знал, что все они опоздали на сорок минут.

Одиннадцать лет он доставал эту нефть из земли. Тащил её наверх, ругался с мастером из-за СИЗ, сбивал костяшки об инструмент, дышал этой горечью и ею же кормился. Теперь она полыхала, и остановить её было некому.

Про заказчика он не знал ничего, да и знать не хотел, потому что за такое убивают.

Зато он понимал другое.

Нефть отсюда возили на переработку, и топливо из неё расходилось по всему Содружеству, и на этом топливе ходили машины, тракторы и суда у людей, которые никогда в жизни не слышали слова «Котово» и не услышат. Вот они и заплатят за сегодняшнюю ночь.

Ветер тянул с востока, разворачивал дым и уносил его на север.