За полночь бригада пришла к боярскому подворью, и Дементий подобрался. Усиленные глаза различали в темноте каждую пряжку, каждую нитку, и от увиденного у него заиграли желваки под кожей: на чужих плечах сидела его собственная униформа. Камуфляжные куртки гвардии Угрюма, ремни, шевроны с клинком и башней, всё как положено. Пошито было грубее настоящего, шов гулял, сукно взяли подешевле, только в ночном переулке при плохом свете сошло бы и не такое, а рассчитано было именно на мимолётный взгляд спросонья и чужую память. Свою униформу Дементий носил с гордостью, и смотреть, как этот комплект таскают наёмные громилы, было тошно. Он стиснул зубы и заставил себя дышать ровно: приказ был взять на отходе, и злость сейчас только мешала.

Работали мерзавцы с расчётом на шум. Высадили ворота, покатили по двору пустые бочки, выбили окна первого этажа, согнали заспанную челядь в угол двора. Старший бригады, задрав голову к тёмным окнам, проорал хозяину, чтобы тот голосовал, как велено, если хочет досидеть неделю в целом доме, и махнул своим на выход. К утру Дума должна была гудеть об одном: чего стоит княжеское слово о невмешательстве, если его громилы кошмарят честных выборщиков. Целили в данное им обещание, и оттого чужая форма на плечах налётчиков задевала Дементия сильнее всего, что творилось во дворе.

Брали лиходеев в проулке за скотным рынком, где бригаду дожидались две подводы. Гвардейцы выскользнули из темноты с трёх сторон, и дальше всё решила скорость и сила. Пока первый налётчик вскидывал обрез, Дементий переломил ему запястье и уложил лицом в грязь; второго снял подсечкой напарник, ещё двое не продержались дольше вздоха; остальные легли сами, увидев, с какой лёгкостью человек в ночи держит их старшего за горло на вытянутой руке. Ни выстрела, ни крика. Задыхающийся главарь выплюнул ругательство, и по характерному говору Дементий опознал их происхождение: курские или около того. Бригада была заезжими от первого до последнего человека.

Подводы, приготовленные для бегства, так и остались стоять в проулке. Возница на первой к концу схватки мирно спал, привалившись к оглобле, и его пришлось трясти за плечо, чтобы объяснить, что заказчиков он больше не дождётся и лошадей можно распрягать. Против ожидания, возница обрадовался: за ночь ему заплатили вперёд, а ночь ещё даже не кончилась.

Утром Великий князь не стал прятать события ночи под сукно. Связанных налётчиков выставили у крыльца Думы вместе с горой поддельного обмундирования, и Дементий стоял при них конвоем, пока Прохор Игнатьевич разворачивал перед сходящимися боярами фальшивый шеврон.

— Моя гвардия этой ночью поймала бандитов, господа, — голос князя без усилия накрывал площадь. — Перед вами те, кто надел их форму, и форма эта пошита в чужом городе. Спросите себя, кто на самом деле воюет против вдовы и до чего ему нужно, чтобы вы поверили в обратное. Заказчика я найду, дело для меня привычное. Ему сильно не понравится наш предстоящий разговор.

Бояре расходились медленно, оглядываясь на пленных, и разговоры по скамьям в тот день пошли не те, на какие рассчитывал наниматель. К вечеру Гаврила обмолвился при Дементии: провокация принесла княгине больше голосов, чем неделя уговоров.

Допрашивали курских в подвале резиденции, и Дементий стоял у двери. Старший, получив выбор между пулей и разговором, выбрал разговор и выложил всё, что знал. Деньги бригаде платил некий посредник по имени Вадим, и приметы сошлись с показаниями по ракитинскому нападению до мелочей: тот же кабак у мясных рядов, где вербовали первый отряд, та же манера расчёта.

— Заказчик один, — негромко уронил князь, выслушав. — Тот самый, что оплатил работу Свечину. Работает против княгини системно, а вот кто он, мы по-прежнему не знаем.

Вторую нить главарь выдал сам, между делом, не понимая её цены. Наниматель платил не за одну работу, а за целую гроздь беспорядков, которые должны были продолжаться только до дня голосования, а на вопрос, что потом, ответил, что потом их услуги не понадобятся: после подсчёта всё будет решаться иначе.

— «Иначе…», — повторил князь, и в подвале стало заметно тише. — Запомним. У них есть план, и листовками в этом плане не пахнет.

Дементий запомнил по-своему: с той ночи он ложился спать, не снимая униформы.

На восьмой день в усадьбу Толмачёвых приехала княгиня Дашкова. Кортеж из трёх машин с воронежскими номерами вкатился во двор до полудня, солидно, не спеша, и остановился так, чтобы средняя машина встала точно напротив крыльца. Пётр смотрел из окна верхних покоев, как боярин спешит навстречу и кланяется гостье ниже обычного, а глаза держит настороженными и цепкими. Отказать в визите родной сестре покойного сюзерена он не мог, чем бы этот визит ни пах, и по напряжённой спине хозяина особняка было видно, что пахнет он неважно, попахивает, прямо скажем.

Тётку Пётр знал плохо. За всю его жизнь Валентина Борисовна появлялась в Белгороде считаные разы, на семейных юбилеях: тихая женщина себе на уме при громком муже, поздравление, сухой поцелуй в лоб, дорогой и безликий подарок, о котором к вечеру забывали. Он не помнил ни её голоса, ни того, чтобы она хоть раз повысила его. Оставшись с племянником наедине в малой гостиной, где на низком столе стыл никем не тронутый чай, она не стала тратить время ни на любезности, ни на подарки. Села в кресло напротив, аккуратно, с выверенной точностью, и сложила руки на коленях.

— Сними свою кандидатуру, Пётр, подумай о семье — тётка сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела ему в переносицу. — Кровь Юсуповых должна объединиться, а не грызться на потеху черни.

— Вот просто так отказаться от трона? — зло хмыкнул наследник.

— Взамен ты останешься первым в очереди наследования будущей унии, это закрепят бумагой при свидетелях. После нас с Романом всё так и так отойдёт тебе, целое и удвоенное, а не растащенное по боярским карманам. Ты заслуживаешь куда большего, чем один престол.

Говорила она без сантиментов, и в первую секунду Пётр даже поверил ей. Слова ложились гладко, и та его часть, что вечно голодала по чужому признанию, потянулась было к ним.

Во вторую секунду он услышал главное, и для этого не понадобился ни обширный опыт, ни чужие подсказки: голос тётки не менялся ни на слове «кровь», ни на слове «семья», ни на слове «наследование». Она произносила их той же ровной интонацией, что и «бумага» и «свидетели», словно и родство было пунктом договора. Дома, за отцовским столом, он выучил этот урок раньше букв: когда взрослые заговаривают о семье и крови особенно тепло, значит, сейчас тебя используют. Властью не делятся. Наследников унии Дашковы назначат из собственной крови, а племянника задвинут в сноску к родословной книге, и не получит он ни шиша. Ему предлагали не место в роду, а выход из игры, обёрнутый в родственную заботу.

Внутри поднялась злость и хлынула через край.

— Трон принадлежит мне! — каждое слово он цедил, и воздух в гостиной отяжелел. — По праву рождения. Не тебе, тётя, и не твоему мужу. Отцовское кресло не приданое, чтобы уезжать за твоей юбкой в Воронеж. Я потерял всё. Слышишь? Всё. И не для того я всё потерял, чтобы теперь стоять в очереди за тем, что и так моё. Моё!

Валентина на короткое мгновение отвела взгляд, будто в кресле напротив сидел сейчас не племянник, а кто-то другой, кого она знала гораздо дольше. Пётр принял это за признание своей правоты и выпрямился ещё надменнее. Голос, которым он сейчас говорил, годами ставился перед зеркалом, снятый с отцовских пауз, с отцовского тона, и в минуту, когда понадобилась собственная сила, привычно включилась чужая, заёмная. Сам он этого не услышал.

Ссоры не случилось. Тётка поднялась, разгладила юбку и попрощалась ровным голосом, без упрёка и поджатых губ, пожелав ему беречь себя. Через минуту во дворе зашуршал гравий под колёсами, и стало тихо.

Пётр остался стоять посреди гостиной с ощущением выигранного боя, к которому отчего-то не прилагалась радость. Проигравшим положено злиться, это он знал по отцовскому дому лучше многого другого, а гостья ушла спокойной и довольной, будто увозила с собой уже решённое дело. Холодок на загривке он списал на сквозняк.