Когда дошло дело до вопросов из зала, я не стал выходить к трибунам и заговорил из третьего ряда, ровным, будничным голосом:

— Роман Михайлович, уточните друзей, о которых вы поминаете третий раз за вечер. Назовите их. Зал вправе знать будущих благодетелей поимённо.

Воронежский князь запнулся. Секунды три он смотрел на меня, прикидывая, во что обойдётся честный ответ, и по тому, как дёрнулась его щека, я понял, что цена вышла для него неподъёмной. Затем он выкатил округлое «широкие связи дома Дашковых, известные всякому в Содружестве» и заторопился обратно к зерну, будто зерно могло его спрятать от неудобных вопросов. Я сел, получив ровно то, за чем вставал: князь опирался на кого-то, кого предпочитал не называть вслух. Огласка нервировала его сильнее, чем недоверие зала, что удивляло.

Дебаты шли по кругу, слово переходило от трибуны к трибуне, и каждый из четверых бил не только по вдове, но и по соседям: Дашкова задевал Клейнмихеля, граф — князя, наследник огрызался на их обоих. Я выхватывал из этой перепалки то, что стоило запомнить, а остальное пропускал мимо, как пропускают рыночный гвалт. Эта грызня работала на Светлану вернее любой её реплики, потому что зал своими глазами видел, как трое дерутся за ещё не остывшее наследство.

Настал у княгини и свой черёд нападать, и она им не пренебрегла. Поднявшись в один из раундов, она не стала оправдываться и ударила в чужие поступки, а не в слова. Обещать, сказала она залу, всякий горазд, поэтому спросим не про обещания, а про то, что уже сделано. Князь Дашков скупил долги колеблющихся родов ещё до первого дня выборов, и этим приобрёл голоса. Занятная трактовка «свободных выборов». Граф второй эфир подряд обвиняет её в сговоре и ни разу не принёс ни одной бумаги в доказательство. Люди боярина Толмачёва похитили наследника из-под стражи ночью, тайком, и неотрывно держат при себе.

— Будь на месте княгини мужчина, я знал бы, как смыть подобную клевету, — процедил он, и рука его дёрнулась к бедру, где у пояса висела кобура с магическим жезлом. — Наследника я не крал! Княжич сам выбрал себе союзников, а порочить моё имя без единого доказательства я не позволю даже вдове.

Он оглядел зал, ожидая поддержки, и кое-где по скамьям одобрительно закивали. Я поднялся прежде, чем кивки сложились в моральный перевес.

— Так вызовите её, боярин, — предложил я ему через весь зал, не трогаясь с места. — Раз честь вашего рода задета, непременно требуйте сатисфакции. За княгиню найдётся кому выйти к барьеру, это я вам обещаю. Или всё ваше мужество кончается там, где начинается противник, готовый ответить?

Толмачёв открыл рот, поймал мой взгляд и сконфуженно закрыл. Садился он уже молча, и тёмная краска сходила с его лица куда быстрее, чем набежала.

Светлана дождалась тишины и добила оппонентов тремя логичными вопросами. Воронежскому князю: чьё имя стоит в реестре — его или супруги, и раз её, отчего на трибуне говорит он, а не будущая княгиня. Графу: чьими деньгами оплачена его трогательная забота о памяти покойного князя. Боярину: почему живого совершеннолетнего кандидата ни разу не оставили с залом наедине, без провожатых. Не оттого ли, что боятся, как бы наследник не одумался, не разглядел, как его в наглую используют, и не отказался дальше участвовать в чужом балагане. Ответа она не ждала и не получила: вопросы такого рода на камеру предпочитают игнорировать.

Самый весомый свой козырь она, однако, приберегла на потом.

— Многие в этом зале, — Светлана обвела взглядом первый ряд, никого не выделяя и оттого задев каждого, — ждут, что новая власть первым делом поднимет старые бухгалтерские книги и станет считать, кто чем кормился при моём муже. Так вот, считать я не стану. Заведённый в княжестве порядок останется как есть: ничьи доходы и ничьё дело не пострадают. Кто служил Белгороду честно, тому при мне бояться нечего — он служил княжеству, а не лично Николаю, и княжеству будет служить дальше. Мести не будет, дамы и господа. Бояться её стоит лишь тем немногим, кто поднял руку на моих детей, но эти и без меня знают свои имена.

Я физически увидел, как выдохнула половина зала: плечи опустились разом, точно от их горла убрали натянутую проволоку. Страх державший её врагов одним лагерем, выходил из зала на глазах.

Такого грамотного хода ей не простили. Ещё звучали вопросы нового круга, когда по рядам поползли листки: серая бумага, мелкий шрифт, вдова-любовница, избавившаяся от мужа руками кровопийцы-Платонова. Подобную бумажку с разоблачением городского масштаба вручили, помимо прочих, и моей соседке с костяным рожком. Старушка поднесла листок вплотную к старомодным очкам, долго шевелила губами и в итоге, кажется, осталась недовольна мелким шрифтом сильнее, чем содержанием. Во мне поднялась знакомая холодная злость. В первой жизни с сочинителями подобных пасквилей я разговаривал коротко и один раз. Здесь мне полагалось сидеть, смотреть и держать ровное лицо, что я и делал, пересчитывая ряды, по которым ползла бумага: раздавали её с четырёх точек, слаженно, не по наитию.

Ответ последовал, но несколько иначе, чем могли предполагать враги. О заготовленных листках Коршунов знал за двое суток, потому что эти самые памфлеты нужно было где-то распечатать, поэтому в финале дебатов двери зала распахнулись перед моей женой. Прессу никто не предупреждал: операторы спохватились и развернули камеры в её сторону.

Ярослава прошла между скамьями, не глядя по сторонам, поднялась на помост под ошалевшим взглядом ведущего и встала рядом со Светланой, плечом к плечу. Она вошла как была, в дорожном платье, не переодевшись в парадное, и это тоже было ответом. Жена Великого князя рядом с женщиной, которую похабные листки назначили его любовницей, и обе смотрят в зал спокойно. Картинка отвечала лучше слов, и камеры уже разносили её по стране.

— Значит, вот чем тут занят зал, пока кандидаты делят белгородский трон, — Ярослава обвела взглядом скамьи, и в её голосе прорезалась знакомая мне сухая ехидца. — Отвечу коротко, господа, я не любительница публичных трибун. Своего мужа я знаю, и знаю по делам, а не по чужим наветам. Ему я полностью доверяю. Далее, я здесь единственная здесь понимаю, каково быть последней кровью свергнутого рода. Десять лет за мою голову была назначена цена, и охотники приходили за ней исправно. Я многое бы отдала, чтобы в те годы рядом со мной встал кто-то вроде Великого князя Платонова. Тем, кто гадит анонимно, этого не понять. Завидуйте молча.

Она помолчала, обводя зал тем спокойным взглядом, от которого в первом ряду кто-то поёжился.

— И ещё одно. Те, кто раздавал сегодня эту грязь, пусть молятся всем богам, чтобы до них первым добрался мой муж. Он человек закона: доведёт до суда, даст сказать последнее слово. Если же раньше него до этих людей доберусь я, суда не будет. Вас потом станут по кускам вылавливать из реки, и опознавать будут по зубам, — голос её не поднялся ни на ноту, и оттого угроза улетела в зал тяжелее любого крика.

Зал молчал. Крыть было нечем. Подобный гнусный вброс не опровергают по пунктам, его отвергаю целиком, и силы в двух женщинах на помосте оказалось больше, чем во всей измаранной бумаге этого города. Я смотрел на них снизу, из третьего ряда, и ловил себя на простом чувстве — гордости. С таким тылом воевать можно.

Шестую ночь предвыборной гонки гвардеец Дементий встречал на чердаке зерновой лавки, через улицу от подворья боярина средней руки, чей голос раскачивался между разными лагерями. Внизу попискивали мыши, сквозь рассохшиеся щели тянуло остывшей пылью и мучным духом, и двое напарников по очереди дремали у окна, сменяясь каждый час без напоминания. Дементий сидел с краю, привалившись плечом к стропилу, и следил за улицей глазами, которым темнота была не помеха.

Наводку дали люди Коршунова. После налёта на Ракитное они держали под наблюдением всех в городе, кто искал исполнителей для тёмных дел или сам предлагал себя внаём, и чужую бригаду заметили ещё на подходе, на постоялом дворе у южной заставы. Восемь человек, держатся кучей, по городу ходят парами, оружие возят в мешках из-под овса и на постой встали на отшибе, где меньше глаз. Всё в них выдавало людей, собравшихся не для пустых разговоров. Родион Трофимович выделил на них Дементия с двумя гвардейцами и уложил приказ в одну строку: не спугнуть раньше времени и взять на отходе.