— Да, но…

— Что до упомянутых вами покойников на моём пути, — вновь оборвал его я, — все они так или иначе развязали войну против моего княжества. Кто приходит с мечом, тому грех пенять, что встретили сталью. Причём Сабурова убил не я. Его казнили по приговору суда за узурпацию владимирского престол. Шереметьва я и пальцем не касался: честь забрать жизнь этого клятвопреступника и предателя досталась моей супруге, дочери князя, которого сам же сверг и убил, когда та вернула себе отцовский престол. Потёмкин умер на глазах своего сына, и тот подтвердил, что я к этому отношения не имею. А Юсупов сам перевёл наш спор в магический поединок, и проиграл его.

Пора было переходить в контратаку

— И вот о чём я спрошу теперь вас, граф. Кто вы такой и отчего так горячо хлопочете о памяти человека, которого всё Содружество видело пытающимся убить собственную жену? Задаром такого не выгораживают, граф: слишком дорого это обходится защитнику. Раз вы платите такую цену при всей стране, значит, вам с этого что-то причитается. Вот и назовите — что.

В динамиках щёлкнуло, и линия оборвалась — звонящий повесил трубку. Поздно. Своё дело он сделал и сам же спалился: вышел из тени будущим соперником и теперь был помечен. Сорокина свела эфир к концу несколькими спокойными фразами, поблагодарила гостей.

Ловушку мы отбили, но осадочек остался. Я понимал, что это лишь первый заброс крючка и дальше будет грубее: тот, кто звонит на горячую линию с таким заготовленным текстом, действует явно не один. Зато страна увидела другое — как вдова, которую считали тенью покойного, в прямом эфире выдержала удар и ответила сама, своими словами. Бесправная марионетка так не разговаривает. Светлана это тоже почувствовала: со стула она встала иначе, чем садилась.

Гаврила не любил этот дом. Большой, гулкий, с длинными переходами, где звук шагов уходил вперёд хозяина и возвращался эхом. В таком доме спина никогда не была прикрыта. Поместье строил кто-то, кто ценил свой комфорт дороже жизней тех, кому потом придётся его оборонять. Государь с княгиней улетели в Смоленск ещё днём, забрав часть гвардии. В Ракитном осталась горстка, зато горстка особая: каждый дважды прошёл курс Зарецкого и в скорости, силе, точности и ловкости оставлял обычного бойца далеко позади. Усадьба, однако, была велика, дворня тут ходила своя, юсуповская, а полученный приказ гласил глаз не спускать с троих младших и держать под надзором старшего. На оба крыла разом и таких рук не хватало, и Гаврила это знал.

Он обходил детское крыло во второй раз, когда заметил их. Чужие в простой одежде шли по галерее вглубь особняка, к покоям, где спали младшие Юсуповы. Двигались тихо, держались стены, одеты не как слуги или охрана. Гаврила насчитал десятка полтора и понял всё разом: не воры, не зеваки — пришли за детьми, и пришли числом, чтобы задавить горстку стражи разом. Вот только что это за горстка, пославшие ещё не знали.

— Тревога! — крикнул он в амулет связи, и голос раскатился по гулкому переходу.

Дальше началась не схватка, а работа. Наёмники успели вскинуть стволы, и это ничего не изменило. Гаврила двигался быстрее, чем палец давит на спуск: первого он достал у поворота прежде, чем тот довёл ствол до цели, сбил ему руку предплечьем, всадил пулю из пистолета в упор и перешагнул осевшего на ковёр, уже разворачиваясь к следующему. Трансформированное тело давало ему то, чего у чужих не было и быть не могло, — лишнюю долю секунды на каждое движение, в которую он успевал прочесть врага и ударить первым. Со стороны это сливалось в одно смазанное пятно.

Подоспел Евсей, за ним Ярослав и Михаил. Вчетвером против полутора десятков гвардейцы работали спокойно и страшно, как коса по высокой траве. Ни численное превосходство, ни автоматический огонь нападающих не спасали: очередь наугад ушла в потолок — тот, в кого целили, был уже в двух шагах в стороне. Кто-то полоснул электрическим росчерком, но Гаврила качнулся раньше, чем заряд дошёл. Молния впустую хлестнула по косяку, обуглив его, а гвардеец уже бил топориком снизу, под рёбра. Достать его они не могли в принципе — просто не поспевали за ним.

— Мы здесь! Все трое! — крик прорезался сквозь возню откуда-то из угла, где находилась детская комната.

Голос был мальчишеский, ломкий. Алексей. Тот самый подросток, что снимал на магофон события в Ракитном.

— Сидите там и не высовывайся! — рявкнул ему Гаврила и закрылся чужим телом от картечи, пущенной из дробовика.

Перелом наступил скоро: против улучшенных гвардейцев у врагов не было ни единого шанса, и больше половины полегло прежде, чем остальные сообразили бежать. Гаврила работал размеренно, без суеты, и эта размеренность пугала чужих сильнее любого крика. Уйти удалось немногим. Кого догнали, тех положили, а двоих взяли живыми, одного даже с целыми руками. Евсей зажимал оцарапанное пулей плечо, кровь текла между пальцев, но он стоял и держал пленного коленом на загривке. Зато трое детей сидели в комнате целые и невредимые, и старший из них всё так же закрывал собой младших, словно бой ещё не кончился.

Скрученный, с заломленной за спину рукой, пленный заговорил сам, не дожидаясь вопросов, лишь бы не добили: за детьми послал их белгородский боярин Свечин. Наёмник божился в том так истово, что Гаврила ему поверил. Имя аристократа он запомнил и коротко кивнул Евсею — этого надо бы сохранить живым и целым.

Гаврила добрался до детской, подступил к подростку и присел на корточки, заглянув в белое от страха лицо. Малыши за спиной Алексея, мальчик и девочка, всхлипывали, вцепившись в его рукава.

— Молодец, — сказал гвардеец просто, — что не растерялся. Теперь сидиьн, пока не позовём.

Алексей кивнул, не найдя слов. Гаврила про себя отметил: из мальчишки выйдет толк, если гувернёры с мамкой не испортят.

Гаврила вытер лезвие топорика о штанину и перевёл дух. Всё крыло они удержали. И тут только дошло до него, что за весь бой в доме не объявился ни один человек из юсуповской охраны. Ни на тревогу, ни на выстрелы, ни на крик никто из них не прибежал. Полтора десятка чужих прошли через ворота, двор и половину усадьбы, и никто их не окликнул. Само собой такое не делается. Кого-то из охраны либо купили, либо запугали до немоты, и позаботились об этом загодя. Чего он не знал — что, удержав одно, оголил другое.

Покуда в снаружи сражались и гибли люди, Пётр Юсупов ждал в своей комнате, что соседствовала с комнатами его братьев и сестры, у тёмного окна, как ему велели. Он считал удары собственного сердца, а пронзительный шум боя отзывался в нём не страхом, а злым нетерпением. Вот он, его час.

Окно приоткрылось без скрипа. Снаружи стоял охранник — один из тех, что служил его отцу, тот самый, что нынче утром молча принёс ему завтрак и так же молча унёс. Теперь он поманил княжича коротким движением головы.

— Скорее. Времени мало.

Пётр вылез наружу. Тот провёл его по двору, затем нырнул в здание, пустым переходом, вниз по чёрной лестнице, мимо кладовых, к боковой калитке в стене сада. За калиткой в темноте урчал мотор, и две тени в штатском ждали у распахнутой дверцы. Никто не сказал лишнего слова. Княжича втолкнули в салон, машина тронулась без огней и нырнула в темноту, прежде чем в поместье успели сосчитать своих и хватиться пропажи.

В двух с половиной часах езды от Ракитного, в роскошном особняке на тихой улице, князь Роман Михайлович Дашков принимал белгородских бояр.

Он сидел во главе стола с видом человека, уже примерившего на себя новую корону. Воронежское княжество всегда было ему тесновато, а тут под руку плыло целое — большое, богатое сахаром и хлебом, с заводами и мельницами. Дашков чуял добычу, как зверь чует подранка, и упускать её не собирался. Рядом, чуть позади и сбоку, сидела его жена, княгиня Валентина Борисовна, урождённая Юсупова. Сидела молча, прямая, с лицом спокойным и холодным, и о чём-то размышляла. О чём именно, муж не задумывался; ему довольно было, что супруга при нём и согласно кивает. В больших домах громкий голос и решающий редко принадлежат одному человеку.