— А не выйдет ли так, что Белгород просто сменит одного хозяина на другого, посильнее? — Сорокина перевела взгляд на меня. — Не есть ли ваша помощь мягкий захват чужого княжества?

Вопрос был оговорён заранее, и лучше было озвучивать его сейчас, имея возможность дать полноценный ответ, когда тебя никто не перебивает, чем слушать, как впервые прозвучит в иной, более напряжённой обстановке.

— Не стану оскорблять вас клятвой, будто мне от Белгорода ничего не нужно. Нужно. Сосед на моей стороне дороже любой захваченной волости, и прятать это глупо. Только взять и заслужить — разные вещи. Землю, которую берёшь силой, потом сторожишь каждую ночь и однажды всё равно теряешь. Землю, которая выбрала тебя сама, сторожить не надо. Белгороду я предлагаю второе. А кого посадить на трон — решат бояре голосованием, не я.

— Это всё, Прохор Игнатьевич?

— Нет. Я спас княгиню, и тем самым взял на себя за неё ответственность. Сейчас она в очень уязвимом положении, не имея защиты и людей, которым могла бы доверять, а вокруг уже вьются те, кто привык брать своё у слабого: кто через родню, кто через купленных бояр, кто с помощью ножа в темноте. Бросить её посреди этого было бы подлостью, потому и стою рядом.

— Любопытно. Думаю, для многих зрителей такая позиция станет сюрпризом…

В Ракитном в эти же часы княжич Пётр Юсупов сидел на краю кровати в дальней комнате восточного крыла и слушал, как за стеной перекликаются чужие караульные. Полученные поверхностные раны зажили за первые сутки, как и обещали целители рода: рёбра больше не отзывались на вдох, левая нога держала. Внутри же надлом остался как был, ни один целитель с ним бы не справился.

Он прокручивал тот день по кругу, и с каждым разом картина менялась в его сознании. Отец не отрекался от него — отца довели, оболгали, выставили зверем перед всей страной, а после зарубили на его же земле, как собаку. Мать не спасали от смерти, Платонов просто вытаскивал свою союзницу. Да и вообще, поделом ей предательнице. Сперва опозорила их род на весь Пульс, теперь тянет руки к престолу, который по праву принадлежит ему, старшему наследнику. Что бы с ней потом ни случилось, она это заслужила!

Чем дольше Пётр сидел в полумраке, тем стройнее выходила эта версия реальности и тем меньше в ней оставалось места правде.

Даже о Тихоне, которого он сам убил ледяным заклятьем, юноша теперь думал спокойно. Слуга кинулся на него, спасая предательницу, наверняка, был в сговоре с ней. Посмел заступить дорогу княжескому сыну — такое не прощают. Себя Пётр видел не убийцей, а человеком, у которого в один день отняли всё: отца и честное имя. Двоих он ненавидел теперь сильнее всего на свете: владимирского князя, что опустил клинок на отца, и родную мать. Обида грызла его изнутри ровно и неотступно, и не было рядом никого, кто остудил бы эту горячку холодным трезвым словом. Тех немногих, кто мог бы, он уже заранее записал во враги.

Магофон под подушкой завибрировал. Пётр выхватил его и прижал к уху. Этого звонка он ждал весь день.

— Слушаю, — выдохнул княжич.

Знакомый голос на той стороне звучал всё так же мягко и вкрадчиво и говорил именно то, что Пётр хотел услышать.

— Княжич, недолго вам осталось сидеть под чужой стражей в собственном доме, — собеседник выдержал паузу. — Для тех, кто помнит вашего уважаемого отца, вы не сломленный мальчишка, а законный наследник древней династии. Единственный, чьи права на этот трон неоспоримы, по сравнению со всеми остальными, вместе взятыми.

— Я давно готов, — Пётр сжал аппарат до белизны в костяшках.

— Знаю, — человек словно улыбнулся. — Мы, будучи друзьями вашего отца своё слово держим. Ваша матушка метит на ваше место. Узурпатор Платонов её посадит на престол, а вас непременно задвинут в тень. И это в лучшем случае. Нужно действовать быстро и решительно. Вы готовы?

Его не пугали и не неволили, только льстили и обещали справедливость. Пётр слушал, и копившаяся в нём обида обретала наконец цель и союзников. За все их разговоры собеседник так и не назвал ни одного имени. Пётр этого не замечал.

— Что я должен делать? — спросил княжич тихо, и в этом вопросе утонули последние крохи здравого смысла.

— Сегодня, как стемнеет, — отозвался голос. — Нынче ночью вам выпадет шанс, какой может больше и не представиться: вражеской страже в усадьбе станет не до вас. В нужный час за вами придут. Ваше дело простое: быть наготове у окна.

Марина Сорокина отработала своё дело честно. Она спросила Светлану, не слишком ли скоро княгиня идёт во власть, едва овдовев; спросила, что станется с сыновьями покойного, если престол займёт их мать; спросила у неё, по плечу ли вдове, что и дня не правила, целое княжество. Вопросы были злые, но прямые, и мы отвечали на них ровно, не пряча глаз. Юсупова, к моему удивлению, очень быстро освоилась, почувствовала камеру и заговорила так, будто делала это не впервые. Я не сомневался, что зритель по ту сторону камеры понемногу склоняется к нам.

Я уже решил было, что лёгким испугом и обойдётся, когда Завьялова за стеклом аппаратной замахала рукой, и Сорокина бросила взгляд на свой лист.

— У нас звонок на горячую линию, — объявила ведущая. — Программа идёт вживую, и я не стану его отсекать. Граф Клейнмихель из Белгорода. Константин Андреевич, вы в прямом эфире.

Имя я слышал впервые. Голос в студийных динамиках оказался ровным, благообразным, с той учтивостью, под которой обыкновенно прячут заточку. И чем мягче звучал этот голос, тем меньше я ему верил.

— Прохор Игнатьевич, Светлана Анфимовна, простите старику мнительность, — начал звонящий. — Я не из тех, кто кричит «волки-волки!», упаси боже. Я лишь человек, которому неспокойно. Позвольте спросить то, о чём в Белгороде шепчутся по углам, да вслух боятся озвучить.

— Задавайте ваш вопрос, граф, — сказал я. — Для того и эфир.

— Извольте, — Клейнмихель словно смаковал каждое слово. — Не слишком ли всё ладно сошлось? Княгиня в прямом эфире свидетельствует против мужа. Через четверть часа муж мёртв. А спаситель оказывается в той же четверти часа лёту, с прогретым вертолётом наготове. Совпадение редкой точности, не находите? И ведь как удобно вышло: вдова получает трон, Великий князь — дружественное княжество под боком. Не уговорились ли вы загодя? Она топит супруга словом, вы — клинком, а добычу делите после.

В студии стало тихо. Сорокина не вмешивалась и правильно делала: рубить такое надо целиком, а не по кускам.

— А ведь это не первый князь, что гибнет на вашем пути, — продолжал граф, входя во вкус. — Сабуров, Терехов, Шереметьев, Щербатов, Потёмкин, теперь Юсупов, и список, боюсь, неполон. Один человек упорно идёт к трону, и на его пути ложатся всё новые и новые покойники. Сколько совпадений можно списать на случайность, Ваше Высочество? А в этот раз и повод, выходит, предоставил вам иной человек.

Ловушка была выстроена с умом, наполовину из правды, оттого и опасна. Звонивший бил ровно в зазор между тем, что случилось на самом деле, и тем, как это может смотреться со стороны.

В моё время заговорщику хотя бы хватало совести делать своё грязное дело молча. Нынешний норовит ещё и дозвониться в прямой эфир…

Светлана подалась к микрофону прежде меня.

— Вы уверяете, что я в выигрыше: получила трон. Какой трон, граф? В тот день я не о престоле думала, а о том, как остаться в живых. И сегодня никакого трона у меня нет. Кресло пустует, Боярская дума назначила выборы, и я иду на них наравне со всеми — проиграть могу, как всякий другой. Захвати мы с подельником княжество, как вы намекаете, в Белгороде стояла бы чужая армия, а на престоле — посаженный узурпатором человек. Вместо этого я сижу сейчас в телестудии и прошу у бояр их голосов. Странный это захват, граф.

Я перехватил нить, пока «уважаемый» Константин Андреевич не успеть ответить.

— Теперь о вертолёте и совпадениях, — произнёс я. — Я приехал в Белгород на публичные дебаты, которые покойный князь назначил сам, на своей земле. Вертолёт ждал меня для обратной дороги, и в этом нет ничего такого, мои родные земли далеко. Подумайте сами, граф: если бы я задумал убийство по сговору, последнее, что я сделал бы, — это зарубил бы князя под взглядом тысячи глаз на его собственном дворе, своими руками подложив себе политическую мину. Тот, кто убивает по заранее продуманному плану поступает куда хитрее: подстраивает несчастный случай, прячет тело, сваливает вину на кого-то козла отпущения. Я же не прятал ничего. Запись демонстрирует конфронтацию от начала и до конца, лица на ней открыты, все факты на виду. Прячется тот, кому есть что прятать.