Хорошо говорит, подумал Даллес. Складно. И ведь по сути прав, вот что досадно. Русских и вправду надо было чем-то унять, эта мысль давно уже не давала спать умным людям по обе стороны Атлантики. Но Даллес не для того ехал через пол-Европы, чтобы соглашаться с первым же красивым доводом. Он ждал, к чему немец поведёт, потому что всякий, кто рисует тебе страшную картину, рисует её не даром, а чтобы что-то с тебя за неё получить.

— Допустим, — сказал Даллес. — Допустим, я разделяю ваши опасения. Что же вы предлагаете?

Немец чуть помедлил.

— Малость. Ту самую малость, которая вам ничего не стоит, а стоит очень многого. У вас, у Америки, есть то, чего нет у нас: вес. Голос, к которому русские вынуждены прислушиваться, потому что вы кормите их, вы возите им через океан танки, тушёнку, сапоги, весь их фронт стоит на вашем ленд-лизе. Скажите им остановиться. Не вы лично, разумеется, а ваш президент, ваше правительство, тихо, по-дружески, через нужные каналы. Скажите: довольно, господа, дальше нельзя, дальше вы нарушаете равновесие, дальше мы будем недовольны. И они послушают. Не могут не послушать того, кто держит их снабжение. Пусть остановятся на нынешних рубежах, пусть будет ничья, пусть Европа выдохнет. Вот и всё, чего мы просим. Одно ваше слово.

И замолчал, откинувшись, с видом человека, выложившего на стол всё.

Даллес не ответил сразу. Он взял бокал, отпил, поставил, дал паузе повисеть, потому что понял главное: немец хочет спастись чужими руками. Красиво завёрнуто, а суть простая. Германия увязла, Германия не может остановить русских сама, и вот немец пришёл просить, чтобы это за него сделала Америка. Уймите нашего врага, а мы, так и быть, разрешим вам нас спасти. И ни слова о том, что Германия даст взамен. Ни полслова. Как будто спасение самой Германии есть уже достаточная плата для Америки. Как будто Америка обязана таскать для Берлина каштаны из огня просто по доброте душевной и из общего страха перед русскими.

Нет, любезный барон, подумал Даллес. Так не пойдёт. Каштаны нынче дороги.

— Я вас понял, — сказал он медленно. — И многое из того, что вы сказали, я готов разделить. Русских, пожалуй, и вправду стоило бы придержать. Но вы, барон, человек умный и деловой, и вы не хуже меня знаете, что за услугу платят услугой. Вы просите, чтобы моя страна вмешалась, употребила свой вес, рискнула своими отношениями с русскими, которые, к слову, покуда наши союзники против Японии. Это немалый риск и немалая услуга. И я хотел бы понять, что моя страна получит взамен. Не Европа, не человечество, не абстрактное равновесие. Америка. Что получит Америка.

Впервые за весь разговор немец посмотрел на него с чем-то похожим на уважение. Кажется, он ждал, что американец клюнет на страх, на красивые слова о плотине и орде. А американец не клюнул, а сразу перевернул стол и заговорил о цене. Это немцу, судя по всему, понравилось. С этим было понятнее.

— Назовите вашу цену, господин Даллес, — сказал он тихо.

И Даллес назвал.

— Две вещи, барон. Всего две, но обе твёрдые. Первое. Когда всё это кончится, когда с русскими на востоке так или иначе будет улажено и у Германии освободятся руки, ваша страна вступает в войну с Японией. На нашей стороне. Не словом, не сочувствием, а по-настоящему, флотом, если он у вас будет, техникой, ресурсами, чем сможете. У нас с японцами счёт кровавый и долгий, и мы намерены довести его до конца, и мы желаем, чтобы Германия была в этом деле с нами, а не смотрела со стороны. Это первое.

Немец слушал, не меняясь в лице.

— Второе. И это, барон, для нас важнее первого, так что прошу отнестись со всем вниманием. Германия раз и навсегда признаёт обе Америки, Северную и Южную, от Аляски до мыса Горн, зоной исключительных интересов Соединённых Штатов. Убирает оттуда руки, и уже безвозвратно. Никакой немецкой возни в Аргентине, в Бразилии, в Мексике, нигде к западу от Атлантики. Ни ваших банков, ни ваших советников, ни ваших тихих людей. Западное полушарие наше, целиком и бесповоротно, и Берлин это признаёт письменно и держит слово. Вот наша цена за то, чтобы шепнуть русским нужное слово. Уймём вам восток, но за это вы уходите с наших материков и деретесь за нас с Японией. Услуга за услугу, барон, как вы и сказали.

Он замолчал и стал ждать, глядя немцу прямо в светлые спокойные глаза.

Немец долго молчал. Он не выказал ни удивления, ни возмущения, ни радости, он просто взвешивал, и Даллес почти видел, как за этим спокойным лбом ходят гири, прикидывая, что можно уступить сразу, что выторговать, что придётся отдать на откуп самому канцлеру. Аляска до мыса Горн. Война с Японией. Немало запросил американец. Но и просил немец не о малом, просил, в сущности, спасения, а за спасение всегда платят дорого, это немец понимал не хуже Даллеса.

— Это большие вопросы, господин Даллес, — сказал он наконец. — Слишком большие, чтобы решить их здесь, за вином. Я не уполномочен давать вам ответ. Я уполномочен лишь слушать и передать.

— Я и не жду ответа сегодня, — спокойно сказал Даллес. — Я жду, чтобы вы передали мои слова тому, кто ответ дать может. Передайте всё, как есть, барон. Слово в слово. Ваш канцлер человек умный, он поймёт, что цена справедлива. Мы не грабим вас. Мы предлагаем сделку, в которой каждый получает, что ему нужнее всего: вы, немцы, спасаете свою шкуру на востоке, мы, американцы, получаем свободные руки в своём полушарии и лишний штык против японца. Разумно. По-деловому. Без сантиментов.

— Я передам, — сказал немец и поднялся. — Слово в слово, обещаю вам.

Они не пожали рук. Немец лишь склонил голову, как в начале, надел шляпу и пошёл прочь по набережной, прямой, сухой, неторопливый, и скоро растворился в пёстрой курортной толпе, среди дам с зонтиками и белых официантов, и уже нельзя было сказать, что вот этот немолодой господин только что выслушал условия, на которых, может статься, перекроят полмира.

Даллес остался за столиком. Он допил вино, подозвал официанта, заказал ещё бокал и сигару, и, откинувшись, прикрыл глаза от солнца. Он был доволен собой. Он приехал слушать, а вышло, что не только выслушал, но и продиктовал свою волю, и притом такую, от которой Вашингтон, пожалуй, крякнет от удовольствия: и Японию помогут добить, и полушарие расчистят, и всё это ценою одного тихого слова, шепнутого русским. Дёшево. Выгодно. Красиво.

Правда, оставалась одна мелочь, о которой Даллес старался пока не думать, потому что она портила всю стройную картину. Мелочь была вот какая: чтобы шепнуть русским нужное слово, надо, чтобы русские это слово послушались. А послушаются ли они? Тот, кто сидел сейчас в Кремле и вёл эту страшную войну, до сих пор не слушался никого и делал ровно то, что считал нужным, с непонятной, пугающей, нечеловеческой какой-то уверенностью в своей правоте. И как знать, не окажется ли, что и это красивое посредничество разобьётся о глухую сталинскую стену, о того непонятного человека на востоке, который почему-то всегда, всю войну, знал наперёд то, чего знать не мог, и делал по-своему, и выходил прав.

Но об этом Даллес думать не стал. Дело сделано, слово сказано, а до Кремля отсюда далеко, и торопиться некуда. Он поднял бокал, поглядел сквозь него на солнце и отпил. В конце концов, его дело было предложить. А согласятся ли там, в Москве, лечь под чужую волю, это уже не его забота. Это забота того, кому он шепнёт.

А немец в это время шёл по набережной прочь от отеля, неспешно, разглядывая витрины, кивая встречным дамам, и думал свою думу, которой Даллес при всей своей прозорливости не видел и видеть не мог.

Думал он о том, что американец, в сущности, глуп. Умён, ловок, а всё же глуп той особой глупостью богатого человека, который верит, будто всё на свете можно купить и всякая сделка, раз ударили по рукам, будет исполнена. Признать полушарие американским? Отчего же не признать. Бумага стерпит, а подпись ничего не весит, покуда за ней не стоит сила прийти и взыскать, а через океан её тянуть долго и накладно. Убрать людей из Аргентины, из Бразилии? Уберём открыто, оставим тихо, свои каналы не рвутся так легко, как рвутся договоры. А главное, эта потеха с Японией.