Волков не ответил сразу. Он подошёл, взял со столика остывший уже чайник, потрогал бок, поморщился и всё равно долил себе полстакана холодного чаю — просто чтоб занять чем-то руки.

— Ты прав, — сказал он тихо. — И это, Вячеслав Михайлович, самое горькое, что ты мне за это утро сказал, горше всей американской раскладки. Ту войну мы кончим. А эту — ты верно чуешь — не кончим никогда, будем держать её на весу, покуда стоит страна. Только знаешь… — Он отпил холодного чаю. — Я на это согласен. Я лучше буду держать эту гирю вечно и не спать вот так по ночам, чем один-единственный раз недодержать — и получить по своим городам то, что немец пробовал на Лондоне, только во сто крат. Вечная бессонница дешевле одной такой ночи. Так что иди, поспи хоть теперь, ты заслужил. А раскладку свою перепиши набело и запри, где положено. Она нам ещё пригодится. Боюсь, не раз.

Молотов поднялся, собрал папку, пошёл было к двери — и у двери обернулся.

— А знаете, что во всём этом есть и хорошего, товарищ Сталин? — сказал он вдруг, и в голосе его была не усмешка даже, а что-то вроде сухого утешения. — То, что они станут нас бояться. Всю мою жизнь нас держали за мужика, за медведя, которого можно обвесить на ярмарке. А теперь будут считать нас на весах и бояться перевесить. Это, конечно, не любовь. Но это уважение. А уважение, я вам скажу, для страны надёжнее любви. Любовь пройдёт, а страх останется.

Молотов пошёл к двери. Волков остался стоять у стола, в кабинете, где уже совсем рассвело, — серо, бело, по-зимнему, — и на минуту его отпустило: короткий предзимний день занимался за окном тот самый, что он вчера обещал наркомам провести без потрясений, — уголь, хлеб, дрова, простая понятная зима, расчисленная по неделям. Большая беда, та, что они всю ночь взвешивали, стояла далеко, за краем войны, за днём победы, до которого ещё жить да жить. Время было. Времени, казалось, было даже с запасом.

Молотов уже взялся за ручку, когда дверь отворилась ему навстречу сама, и на пороге встал Поскрёбышев — без доклада, без стука, чего за все годы себе не позволял, и в руке у него был не сложенный лист, как обычно, а прямо телеграфный бланк, ещё, казалось, тёплый от аппарата.

— Товарищ Сталин, — сказал он. Голос сел, и он его не поправил, не до того было. — Срочная. По трём линиям сразу подтверждено.

Волков не протянул руки за бланком. Он смотрел на секретаря и ждал, и в лице его ничего не двигалось.

— Турция объявила Советскому Союзу войну. Сегодня, в шесть утра по-ихнему. Нота вручена нашему послу в Анкаре. Выступают на стороне Германии.

Секунду, может две, в кабинете не было ни звука. Волков не переспросил и не поморщился — этого за ним не водилось, — но что-то всё же прошло по лицу, короткое, помимо воли, как проходит тень, и тут же было убрано. Он взял наконец бланк, пробежал глазами, ничего там нового для себя не находя, кроме подписей и времени, но читая до конца, потому что читать было привычнее, чем стоять.

— По трём линиям, — проговорил он — не вопросом, проверкой вслух, чтоб оттолкнуться от твёрдого. — Не слух. Не провокация на границе. Нота.

— Нота, товарищ Сталин. Официально. И на границе с самого утра неспокойно, в Закавказье, но это уже военные докладывают, я вам первым делом ноту.

— Правильно, что ноту.

Он положил бланк на стол, разгладил ладонью зачем-то, хотя тот и так лежал ровно, и на несколько секунд умолк совсем, глядя не на бумагу и не на людей, а в пространство между ними, туда, где у него в голове всегда лежала карта. Молотов за это время не сказал ни слова и не двинулся от двери; он слишком хорошо знал эти паузы, чтобы их трогать.

Когда Волков заговорил, голос был ровный и будничный, и оттого страшнее, чем если бы он повысил его.

— Значит, всю ночь мы с тобой, Вячеслав Михайлович, глядели за океан. Далеко глядели, красиво. — Он не обернулся к Молотову, говорил, по-прежнему глядя в свою невидимую карту. — А оно пришло не оттуда и не потом. Из-под самого носа. Сегодня утром. Покуда мы тут вечное считали, турок посчитал сегодняшнее и решил, что уже видит, чья берёт. — Он помолчал. — Мы его в раскладку не вписали. Ни ты, ни я. Ни единой строкой. Мелкий, осторожный, всю войну на заборе, — кто ж его брал всерьёз.

В этом не было ни растерянности, ни самооправдания — он просто отметил промах, вслух и точно, как отмечал всё, чтобы больше к нему не возвращаться. Потом повернулся к Поскрёбышеву, и голос переменился — стал коротким, рабочим, тем, каким отдают, а не рассуждают:

— Василевского ко мне. Антонова, если Василевского нет под рукой, — но лучше обоих. Полную картину по Закавказью: что там у нас стоит, чем прикрыта граница. И первым делом — Баку. Сколько до него турку ходу, чем он прикрыт с юга, что там с зенитным. — Он проговорил это чуть медленнее, и по тому, как медленнее, видно было, что вот тут у него и заныло по-настоящему. — Баку, Вячеслав Михайлович. Я ж говорил Байбакову ещё по осени: нефть у нас в углу, у самой границы, а угол — место опасное, в угол-то и бьют. Вот и добили меня в этот угол, накаркал. Без бакинской нефти армия — что коса без бруска: помашет день и сядет. — Он снова повернулся к Поскрёбышеву. — Наркоминдел подними весь. И военных транспортников — Кагановичу передай: та очередь, что мы вчера с ним рядили, — побоку, теперь считаем заново. — Он на миг остановился. — И вот ещё. Никакой паники по инстанциям. Докладывать сухо: приняли к сведению, работаем. Страна не должна проснуться с мыслью, что мы захвачены врасплох. Даже если мы захвачены врасплох.

Поскрёбышев кивнул и вышел — быстро, но не бегом; бегом в этом кабинете не ходили даже теперь.

Молотов наконец отошёл от двери. Он снял пальто, которое так и не успел надеть, положил на спинку стула и сел на прежнее своё место, будто и не собирался уходить, будто ночь их и не думала кончаться, только сменила предмет.

— Спать вы мне, стало быть, не дадите, — сказал он без упрёка, скорее уж с той сухой усмешкой, что заменяла ему всё прочее.

— Не я не дам, — отозвался Волков. — Турок не даст.

Он подошёл к окну. День, тот самый, обещанный без потрясений, стоял за стеклом ровный и белый, и город под ним просыпался, ничего ещё не зная, — топил печи, ждал угля по расчисленной вчера очереди, жил той простой понятной зимой, которую Волков час назад полагал главной своей заботой на сегодня. Теперь эта зима отодвинулась, стала фоном, делом заместителей. А на передний план, отталкивая её, вышло то, чего он не ждал именно сегодня и именно с этой стороны, и что предстояло теперь считать наново, с самого начала, не выспавшись, — и он поймал себя на том, что где-то в глубине, под тревогой и под досадой на собственный просчёт, шевелится и третье, привычное, рабочее: ну что ж. Значит, вот с чего начнётся этот день. Будем разбираться с тем, что есть, а не с тем, что удобно.

Следующая книга https://author.today/work/630739