Но, может быть, действительно, как и полагают многие исследователи, за глобальной катастрофой, погубившей Атлантиду, кроется некое реальное событие. Только оценкой его влияния на платоновский рассказ, видимо, должна служить не толщина отложений вулканического пепла, а то впечатление, которое оно могло произвести на сознание Платона. Именно поэтому в качестве наиболее вероятного варианта рассматривается землетрясение 373 г. до н. э., в результате которого ушел под воду располагавшийся на берегу Коринфского залива ахейский город Гелика, знаменитый своим культом Посейдона. Эта трагедия произвела сильнейший резонанс в греческом мире. О ней писали Эфор и Гераклид Понтийский. В своей «Метеорологике» ей отвел большое место Аристотель. Писал о ней также и племянник Аристотеля Каллисфен[549].
О впечатлении, произведенном на Платона гибелью Гелики, мы можем судить только на основании общих соображений и той роли, которую играет в поздней платоновской философии теория о повторяющихся катастрофах; она отражена не только в «Тимее», но и в «Политике», и в третьей книге «Законов»[550]. Все эти сочинения были созданы после 373 г. до н. э. Поэтому логично будет предположить, что данная концепция зародилась в голове Платона именно под влиянием землетрясения в Ахее. До гибели Гелики какого-либо интереса к вселенским катастрофам в творчестве философа не наблюдается[551].
Следует отметить, что Гелика погибла в течение одной ночи и дня, то есть так же, как и Атлантида, — за одни сутки. И так же, как и Атлантида, она исчезла после длительного периода славного существования так, как будто ее никогда и не было[552].
Получается, что Атлантида — образ в высшей степени собирательный. Картина постепенной деградации поколений властвовавших на острове потомков Посейдона представляет собой мифическую версию схемы вырождения политических форм, представленную в трудах Платона. За историей столкновения атлантов и афинян проглядывается как явная аллюзия на эпоху греко-персидских войн, так и осуждение в завуалированной форме афинской морской экспансии. Наконец, финал платоновской истории, порожденный, весьма вероятно, живыми воспоминаниями о погибшей в морских волнах Гелике, позволяет Платону сохранить и «Афинам», и Атлантиде ореол историчности.
Последнее, на что хотелось бы обратить внимание, — это на незавершенность платоновского сказания: «Критий», как уже отмечалось, обрывается на полуслове. Почему это произошло, мы, естественно, никогда не узнаем. Возможно, как предполагает Плутарх, великому философу просто не хватило времени; если с доверием относиться к рассказу о желании Солона написать поэму, то можно допустить также, что какая-то часть ее была закончена и Платон (добавив многое от себя) пересказал ее, остановившись там, где оборвался оригинальный текст. Однако нельзя исключать и другой вариант: как считают некоторые исследователи, незавершенность «Крития» не имеет отношения к внешним обстоятельствам, и Платон сам по какой-то причине не пожелал продолжать свое повествование.
По мысли Н. Ф. Жирова, Платон полностью завершил «Крития», по крайней мере, вчерне. Однако перед смертью он пришел к выводу, что сюжетная рамка его рассказа — война атлантов с «афинянами» — представляет собой басню, сочиненную жрецами и в действительности никогда не имела места. Поэтому, увидев, что рушится фундамент всей его эпопеи, философ сам уничтожил окончание своего творения, «опасаясь недоброжелательной критики за такую выдумку, не находившую подтверждения в греческих мифах и легендах». Вообще-то реакция достаточно странная для человека, который, не колеблясь, сам придумывал мифы, не подкрепленные никакой традицией…
Как бы там ни было, полностью уничтожить свое сочинение Платон не решился, поскольку не мог расстаться с любимым детищем — допотопным идеальным Афинским государством, и поэтому сохранил оставшуюся часть текста, дошедшего до нас в виде диалога «Критий»[553].
Д. В. Панченко полагает, что завершить повествование греческому философу помешала писательская интуиция: Платон сознательно обрывает свое изложение, поскольку все, что он хотел сказать, было им уже сказано: «Описаны оба противника, исход борьбы и судьба Афин и Атлантиды известны уже по «Тимею», осталось указать на пружину, приводящую сюжет в действие, и ввести тему торжествующей правды. Цари Атлантиды утратили истинное представление о разуме и справедливости. Чтобы они отрезвели, Зевс решил наложить на них кару. Дальше должна была следовать война, основные обстоятельства которой были уже известны из первого диалога. Перейти к описанию борьбы значило сильные стороны повествования обратить в слабые. Ассоциации с Троянской войной и греко-персидскими войнами создавали для восприятия истории Афин и Атлантиды благоприятный фон. Но стоило этот задний план вынести на авансцену (что было неизбежно при описании сражений), как истории, овеянные подлинностью и традицией, потеснили бы платоновский рассказ. Платон остановился там, где он эффектно перешел на стиль «Илиады». Шаг дальше — и эта находка обернулась бы против него. «Илиада» затмила бы свое подобие, как подлинный Марафон — вымышленного двойника». Другой причиной, не позволившей Платону продолжить «Крития», была неизбежная гибель идеального государства — допотопных Афин: в мире, где правят боги, справедливое государство не может погибнуть, в противном случае боги — не боги. В итоге получается, что завершить диалог Платон не желал по сюжетным соображениям, а продолжать его далее не следовало по соображениям изобразительным. И, не желая разочаровывать читателя, напротив, стремясь разбудить его воображение, Платон обрывает свой рассказ на полуслове[554]. Оригинальное решение, как и сам замысел диалога.
Но что если Платон действительно вознамерился создать квазиисторическое сочинение, может быть, прямую пародию на «Историю» Геродота? Тогда, подражая последнему, он непременно должен был описать различные государства, которые, как он сам отмечает, принимали участие в войне против атлантов. Речь должна была идти прежде всего об эллинских государствах, и Платон неоднократно указывает на это: его допотопные афиняне стоят «во главе эллинов», справедливо управляя «своей страной и Элладой», будучи вождями «всех прочих эллинов по доброй воле последних»[555]. Так, предлагая альтернативную версию истории, Платон делает эллинов народом более древним, более мудрым и более значимым, чем египтяне. Однако при этом философ не мог не заметить, что его сказание не только не связано со всей остальной эллинской мифологической традицией, но и противоречит ей. В самом деле, если бы Платон попытался воплотить свой замысел в жизнь, то его сочинение вызвало бы неприятие у его читателей и соплеменников. Ведь им было хорошо известно, что они не были коренным населением Эллады, и их история началась только после Девкалионова потопа. До этого события Эллада называлась «Пеласгией»[556] и была населена пеласгами. Среди эллинских племен лишь некоторые (например, ионяне из Ахеи)[557] могли указать на свое родство с последними, а жители «Афин» — «прекраснейший и благороднейший род людей», — как бы они ни назывались «кекропидами» или «кранаями», даже не знали эллинского языка.
Греческая историческая традиция достаточно презрительно относилась к пеласгам: «по крайней мере, до соединения с эллинами, как я думаю, — пишет Геродот, — племя пеласгов, пока оно было варварским, так никогда и не стало значительной народностью»[558]. Очевидное неправдоподобие рассказа делало чрезвычайно уязвимой для критики любую попытку Платона претворить в жизнь свой первоначальный замысел: если бы он стал описывать государства, находившиеся на территории будущей Эллады, то либо дал бы своим читателям повод для насмешек, либо должен был сделать пеласгов самым могущественным и прославленным народом в истории. Ни первое, ни второе не входило в замысел великого философа.
