Иногда я думаю, что нормальные люди за несколько лет не собирают столько событий, сколько мы умудрились пережить за короткое время.

Я присаживаюсь за стол, мама тут же начинает спрашивать, почему я мало положила себе еды, Макс спорит с Нодаром из-за какого-то рабочего вопроса, его девушка смеется, отец пытается вмешаться и через минуту уже сам участвует в споре.

Сын снова толкается, я кладу ладонь на живот, а Нодар тут же накрывает ее своей, словно у него появилось отдельное чувство, позволяющее замечать каждое движение ребенка.

Смотрю на свою семью, на мужа рядом и думаю, насколько неожиданной может оказаться жизнь.

Столько всего могло развести нас окончательно, столько раз можно было развернуться и уйти, столько причин было решить, что проще начать заново с кем-нибудь другим.

Я не забыла то, что случилось между нами.

Некоторые вещи вообще не стираются, да и не должны.

Только теперь они больше не стоят между нами стеной. Мы оба знаем, где ошиблись, оба понимаем, сколько пришлось заплатить за собственную дурость, и оба остаемся здесь.

Я поворачиваюсь к Нодару, встречаю его карий взгляд, в котором мне уже давно не нужно искать ответы на вопрос, что он ко мне чувствует, потому что этот мужчина научился говорить это не только словами.

Он замечает, что я смотрю, приподнимает бровь и сжимает мою ладонь под столом.

Я отвечаю тем же и понимаю, что несмотря на все, через что мы прошли, именно с ним я хочу встречать следующие дни, ругаться из-за имени ребенку, спорить, кто будет вставать ночью, смотреть, как он снова учится бегать, а потом наверняка носится по дому за сыном.

Когда-то мы были вынужденно женаты.

Вынужденно в разводе мы точно не будем.

Я выбираю остаться.

Эпилог

Пять лет спустя

* Оля *

Я родила этому безобразному мужчине еще и дочь.

Иногда сама смотрю на нас и думаю: Оля, ну ты, конечно, устроилась.

Когда-то считала дни до момента, когда смогу избавиться от Нодара, потом пережила с ним столько всего, что на несколько жизней хватит.

А теперь стою посреди гостиной, прижимаю к себе четырехмесячную Софию и наблюдаю, как мой муж ходит по комнате с видом человека, которому доверили государственную тайну.

Дочь снова мучают колики.

Мы уже и врача вызывали, и массаж делаем, и животик греем, и питание мое пересмотрели, а эта маленькая кряхтушка все равно по вечерам решает сообщить всему дому, что животик беспокоит.

Нодар в такие минуты вообще превращается в другого человека.

Берет нашу бусинку на руки, прижимает к груди, ходит с ней из комнаты в комнату, что-то шепчет, уговаривает, целует в макушку, а если она начинает плакать сильнее, смотрит на меня так, будто я должна срочно вызвать всех врачей страны разом.

— Оль, ей опять больно, — шепчет он, покачивая Софию и осторожно придерживая ее под спинку.

— Я вижу, Нодар.

— Может, врача?

— Врач был вчера.

— Другого.

— Ты уже трех врачей сюда привез.

— Значит, четвертого.

— Она просто ребенок и это незрелось нервной системы и кишечника, помнишь, что мы уже это проходили, это пройдет, просто ей нужно немного больше времени.

Я смеюсь и качаю головой, а он смотрит на меня с таким выражением, что понимаю, что еще немного, и правда кому-нибудь позвонит.

Пять лет назад этот мужчина считал, что заботу можно измерить количеством денег на счете, а сейчас готов посреди ночи ездить за детскими каплями через весь город, если ему покажется, что именно те помогут дочери.

Наш сын Демид тем временем носится между гостиной и кухней, потому что спокойно пройти из одной комнаты в другую он, видимо, физически не способен.

Весь в отца. Шебутной, любопытный, упрямый до невозможности.

Ему нужно знать все, желательно сразу, а если ответ покажется недостаточно подробным, последует еще десять вопросов.

— Мам, а почему София кряхтит? — спрашивает он, останавливаясь возле меня и заглядывая сестре в лицо.

Я присаживаюсь рядом, поправляю ему волосы и объясняю, что у малышей бывает животик болит, потому что организм еще привыкает работать. Демид слушает несколько секунд, потом сразу продолжает:

— А почему у меня тогда не болит?

— Потому что ты уже большой.

— А когда она будет большая?

— Не скоро.

— А завтра? — он все не унимается.

— Демид, завтра ей будет на один день больше.

— А это много?

Я закрываю глаза и слышу, как Нодар начинает смеяться за моей спиной.

— Ты чего смеешься? — оборачиваюсь на него. — Сам объясняй своему сыну устройство времени.

— Моему? — уточняет он с таким видом, будто Демид появился у меня каким-то отдельным способом. — Когда он умный, он твой. Когда носится по дому и задает сто вопросов, сразу мой?

— Разумеется. — ухмыляется папочка.

Дошутится скоро у меня, устрою ему погоняй.

— Очень удобно устроилась. — А ты только заметил?

София снова начинает ворочаться у него на руках, морщит маленькое личико, и Нодар моментально перестает спорить.

Вот что меня каждый раз умиляет сильнее всего: какой бы разговор ни шел, стоит дочери пискнуть, весь его мир перестраивается за секунду.

Он подходит ко мне и осторожно передает малышку, потому что пора кормить.

Я устраиваюсь в кресле, поправляю пеленку, а Нодар садится рядом, хотя мог бы пойти заниматься своими делами.

Но нет.

Теперь он вообще редко уходит далеко.

Демид устраивается на ковре с машинками, что-то бурчит сам себе, София постепенно перестает нервничать, а я смотрю на мужа и улыбаюсь.

Он замечает мой взгляд и сразу прищуривается.

— Чего? — спрашивает, проводя рукой по моей ноге.

— Думаю.

— Опасное занятие.

— Особенно рядом с тобой.

Ну-ну, поговори мне еще тут.

— Опять вспомнила что-нибудь плохое?

Он уже знает меня слишком хорошо. Потому что да, иногда в ссорах я до сих пор могу припомнить ему все.

Измену. Его попытку решить за меня, как мне жить. Ту безумную историю с моими «похоронами».

Иногда меня перекрывает, особенно на гормонах, особенно когда он начинает слишком командовать.

И каждый раз Нодар сначала злится, потом замолкает, а в конце говорит:

— Ладно, мол, заслужил.

Раньше он бы никогда такого не признал, мы бы спорили до утра только потому, что ему было важно победить.

Теперь ему важнее понять, почему мне больно. И решить это, само собой.

За эти пять лет он стал прекрасным отцом. Тем самым мужчиной, которого я когда-то вообще не могла представить с младенцем на руках.

Он умеет менять подгузники быстрее меня, знает, какую кашу Демид ест только с бананом, помнит расписание прививок лучше календаря в телефоне и всегда первым замечает, если у сына что-то случилось.

София вообще окончательно его добила.

Стоит ей открыть глаза, как папа уже рядом.

Иногда я специально наблюдаю за ними из дверного проема и думаю, сколько всего должно было произойти, чтобы Нодар научился вот так открыто любить. Просто присутствием. Руками, которые качают ребенка третью ночь подряд. Терпением, которого когда-то у него не было. Фразой сказанной в четыре утра.

— Иди поспи, я сам.

Я тоже изменилась. Раньше мне было легче промолчать, отступить, сказать себе, что потом разберусь.

Сейчас не могу. Если мне что-то не нравится, говорю. Если Нодар переходит границу, останавливаю сразу.

Иногда он по привычке пытается решить за двоих, и я достаточно одного взгляда, чтобы он понял, куда опять полез.

— Хорошо, Оль, решаем вместе, — бурчит потом, хотя по лицу видно, насколько ему хочется сделать по-своему.

Я научилась отстаивать мнение, говорить о том, чего хочу, не стесняться собственных желаний и не считать любовь обязанностью терпеть все подряд.

А он научился открывать сердце и не воспринимать чувства как слабость.

Наверное, именно поэтому мы и смогли остаться вместе. Мы оба перестали ждать, что изменится только второй.