Ответа нет.

Аппарат возле кровати продолжает отсчитывать свое, и я смотрю на экран, потому что эти цифры сейчас значат для меня больше любых слов.

Пожалуйста, очнись. Ты ведь такой сильный, приди в себя.

— Ты мне шанс просил дать, помнишь? — продолжаю я, и голос снова начинает подводить. — На коленях передо мной сидел. Говорил, что все исправишь… Так нельзя, Нодар. Нельзя попросить человека остаться, а потом самому взять и уйти. Я тебе этого не разрешаю, ведь ты сам сказал, что больше не будешь решать за меня. Вот и не решай сейчас, что мне будет лучше без тебя.

Слезы снова текут по щекам.

Я вытираю их плечом, потому что обеими руками держу его ладонь и отпускать ее почему-то боюсь.

Вдруг он чувствует, вдруг слышит.

Вдруг именно сейчас где-то там пытается вернуться и ему нужно знать, что его ждут.

— Я тебя простила, дурак, — шепчу я, наклоняясь к его руке и прижимаясь губами к пальцам. — Слышишь меня? Я простила. Я просто злилась и хотела еще помучить тебя, чтобы ты понял, как мне было больно. Я правда, искренне, хотела, чтобы ты побегал за мной, цветы таскал, извинялся. Я даже придумать не успела, сколько буду тебя мучить, а ты опять все сделал по-своему. Ненавижу тебя за это.

Я всхлипываю и опускаю голову на край кровати.

Живот упирается в бедро, и я сразу выпрямляюсь, кладу на него ладонь.

Наш ребенок.

Наш маленький человек, которого Нодар уже любит так сильно, что встал перед пистолетом, даже не задумавшись.

— Малыш, — шепчу я, поглаживая живот, потом снова смотрю на Нодара. — Скажи папе, что хватит валяться, у нас с ним ведь дел полно. Ему еще кроватку выбирать и коляску. Имя мы даже не придумали. Я одна ничего выбирать не буду, пусть даже не рассчитывает!!!

Губы дрожат, и я снова накрываю его руку своей.

— Пожалуйста, Нодар... — выговариваю я, и вот теперь мне уже плевать, услышит ли кто-нибудь за дверью, насколько я отчаялась. — Пожалуйста. Я больше ничего не прошу. Мне квартира твоя не нужна, дом твой дорогущий тоже не упал. Деньги не нужны. Все твои связи, дома, машины можешь раздать кому хочешь. Только ты мне нужен. Пожалуйста, живи, ты же обещал быть рядом. Так будь.

Я сижу возле него и смотрю на закрытые глаза, пока время за окном снова начинает двигаться куда-то вперед.

За дверью мама, отец, Макс.

В коридоре полиция все еще ждет, когда сможет закончить свои бесконечные вопросы.

Где-то Егор, следователи, охрана, вся та жизнь, которая еще вчера казалась огромной и страшной.

А сейчас весь мой мир помещается в одной больничной палате.

В его ладони под моей рукой.

В звуке аппарата возле кровати.

И в одной просьбе, которую я повторяю про себя снова и снова, потому что больше мне ничего не остается.

Пожалуйста.

Глава 57.

* Оля *

Нодар приходит в себя через несколько дней.

За эти дни я успеваю выучить больницу лучше собственной квартиры: знаю, в котором часу меняются медсестры, когда по коридору везут тележку с лекарствами, какой врач приходит раньше остальных и на каком стуле возле палаты можно просидеть несколько часов так, чтобы потом хотя бы разогнуть спину.

Я сплю урывками, ем только потому, что мама и Макс по очереди следят за мной и напоминают о ребенке, и каждое утро начинается одинаково… открываю глаза и несколько секунд пытаюсь понять, где нахожусь, а потом вспоминаю Нодара и сразу смотрю на дверь его палаты.

Врачи говорят, что состояние стабилизировали, что самое страшное после ранения осталось позади, но появилась другая проблема.

Повреждение спинного мозга.

Ноги пока не слушаются от слова совсем. Они объясняют мне про обследования, восстановление, реабилитацию, говорят, что сейчас рано делать окончательные выводы.

Я цепляюсь именно за это мол рано.

Значит, никто еще не сказал, что он больше не встанет. Значит, шанс есть.

Мне другого пока и не надо.

Я даже себе запрещаю думать дальше ближайшего дня, потому что стоит представить Нодара в инвалидном кресле, его реакцию, его характер, его ненависть к собственной беспомощности, и становится страшно уже за то, что будет после больницы.

Но потом смотрю на него и злюсь на себя.

Какая разница, будет он ходить или нет, если несколько дней назад я сидела возле этой кровати и просила только об одном — чтобы он вообще остался со мной?

Мне дали то, о чем я просила.

Он жив.

Все остальное будем разгребать потом.

Я его не оставлю.

В тот день я сижу возле кровати, держу Нодара за руку и листаю что-то в телефоне, хотя уже минут десять смотрю на одну и ту же страницу.

Он спит, и я привыкла постоянно проверять его лицо, поэтому в очередной раз поднимаю глаза и замечаю, что он смотрит на меня.

Просто смотрит.

Сначала мне кажется, что я опять выдаю желаемое за действительное.

Я даже моргаю несколько раз, наклоняюсь ближе, а потом его пальцы едва сжимают мои.

Телефон падает мне на колени.

— Нодар?

Я вскакиваю так быстро, что стул отъезжает назад, и тут же наклоняюсь к нему.

— Господи... Нодар, ты меня слышишь? Только не пытайся вставать, пожалуйста. Я сейчас врача позову.

Он шевелит губами, но первый раз я ничего не разбираю. Приходится наклониться еще ближе.

— Оль... — выдыхает он, и от одного этого короткого слова у меня начинают дрожать губы.

Я смеюсь и плачу одновременно, прижимаю его ладонь к своей щеке, потом вспоминаю про врача, нажимаю кнопку вызова и снова смотрю на него.

— Я здесь. Я никуда не ушла. Ты только лежи, понял? Сейчас придут. Нодар, ты меня так напугал, что я тебя сама прибью, когда разрешат.

Он пытается улыбнуться, но сил не хватает даже на это.

Зато глаза не закрывает и следит за мной, словно сам проверяет, действительно ли я здесь и это не его бред.

В палату заходят врачи, меня просят выйти, начинают осматривать его, задавать вопросы, а я стою за дверью, прижав ладонь ко рту, и впервые за эти дни плачу от облегчения.

Радости хватает ненадолго.

Через несколько часов Нодар уже понимает, что происходит.

Сначала пытается пошевелить одной ногой, потом второй. Я вижу это по лицу раньше, чем он спрашивает.

Он хмурится, смотрит куда-то вниз, снова напрягается, а потом переводит глаза на меня.

— Почему я ног не чувствую? — спрашивает он, и мне хочется соврать.

Сказать, что это лекарства, что через час пройдет, придумать любую ерунду, лишь бы сейчас не видеть этого выражения.

Но после всего, что между нами произошло, я больше не хочу лжи ни с его стороны, ни со своей.

Сажусь ближе и беру его за руку.

— У тебя повреждена спина, пуля прошла и задела позвоночник. Врачи говорят, что сейчас рано делать выводы. Нужны обследования, потом реабилитация. Они не сказали, что ты не будешь ходить, слышишь? Никто этого не сказал.

Нодар долго молчит.

Еще бы.

Потом снова пытается пошевелить ногами. Еще раз.

Я вижу, как напрягаются его плечи, как пальцы сильнее впиваются в простыню, а ноги остаются там же.

— Я ничего не чувствую, Оль.

— Я знаю.

— Вообще ничего.

— Я знаю, — повторяю и сильнее сжимаю его руку.

— Но это сейчас. Врач тебе сам все расскажет. Не придумывай себе приговор раньше времени.

Он отворачивается к окну, и несколько минут мы сидим без разговора.

Я знаю Нодара достаточно хорошо, чтобы понимать, что происходит у него в голове.

Человек, привыкший распоряжаться собственной жизнью и еще десятком чужих, сейчас не может пошевелить ногами.

Он даже воду берет с моей помощью, потому что после операции еще слишком слаб. Для него это страшнее боли.

Я поправляю одеяло, наливаю воду, подношу трубочку к его губам.

Он делает несколько глотков и снова отворачивается. И только тогда я замечаю слезу.

Она появляется в уголке глаза, медленно проходит по щеке и остается возле виска. Нодар ее даже не вытирает.