Музыка бьёт по ушам, по нервам, по вискам, и я впервые за весь день чувствую хоть какую-то защиту. Пусть орёт.

Пусть ревёт. Пусть заглушает мысли, его голос, мою тошноту, мою обиду, мою дурную надежду, которая ещё где-то там шевелится, как последняя идиотка.

Нодар сначала молчит, выезжает со двора, смотрит на дорогу, но я кожей чувствую, как его раздражает этот шум.

Меня даже немного отпускает от этой мысли. Хорошо. Пусть раздражает.

Пусть ему тоже будет неприятно. Пусть хоть что-то в этом мире сегодня будет не только против меня.

Через пару минут он всё-таки поворачивает голову и бросает:

— Может быть, ты убавишь?

Я даже не смотрю на него, только отмахиваюсь и продолжаю смотреть в окно, где за стеклом мелькают заборы, деревья, чужие машины и нормальная жизнь.

— Не. Одна поехала и , убавила бы, а так что… — произношу я и чувствую, как губы сами складываются в кривую усмешку.

Он прекрасно понимает, что я откровенно над ним смеюсь. Не скрываю. Даже не пытаюсь. И, конечно, его это задевает.

Через секунду музыка

исчезает. Вообще.

Он выключает всё. Экран гаснет, гитары обрываются на полуслове, и в машине сразу становится противно пусто.

Слишком слышно шины по дороге, слишком слышно, как я дышу, слишком слышно его раздражение, которое будто сидит между нами третьим пассажиром.

Я резко поворачиваюсь к нему.

— Нодар, — пытаюсь его образумить, хотя сама понимаю, что это бесполезно.

Он даже бровью не ведёт.

— Будем ехать в тишине, — сообщает он, будто ставит печать на документе. — Будешь рассказывать, как ты себя чувствуешь. Меня от этой фразы аж перекашивает.

Вот он, весь мой муж. Решил. Объявил. Теперь я должна. Хочется рассмеяться ему в лицо, но смех выходит какой-то злой, короткий, неприятный даже для меня самой.

— Чего ты вообще ко мне прицепился? — спрашиваю я, отворачиваясь обратно к окну. — Ты всё сделал, ты мне всё сказал. Хватит строить из себя моего мужа, это не так.

Я вижу боковым зрением, как он сглатывает. Сжимает руль сильнее. Пальцы белеют на коже руля, и где-то внутри у меня, там, где ещё недавно жила глупая влюблённая Оля, что-то болезненно дёргается.

Потому что я знаю, что ему неприятно. Знаю.

И раньше бы мне стало жаль. Я бы тут же смягчилась, начала объяснять, что не так сказала, что мне просто больно, что я не хочу ругаться. А теперь нет. Пусть глотает. Пусть слышит. Пусть хоть немного понимает, каково это — когда словами режут по живому. — Это так, — произносит он через паузу.

— Нет, Нодар, — отвечаю я, и голос у меня почему-то становится ниже. — У нас семья развалилась. Это не исправить. Пока ты меня держишь возле себя, как собаку на поводке, я дальше буду продолжать тебя мучить. Ты будешь сам мучиться из-за того, что я рядом. Всё. У нас нет ничего. Никакого выхода, кроме развода. А не дашь добровольно, мне придется тебя вынудить.

Глава 27.

* Оля *

Слова про развод даются тяжело.

Будто я сама себе ими по горлу провожу. Потому что, если честно, я ведь ещё не готова. Не готова поставить точку внутри. На словах могу. Язык у меня теперь острый, злой, обиженный.

А сердце всё ещё цепляется за какие-то обломки. За его руки. За ночи. За то, как он смотрел на меня раньше. За его «моя жена», которое раньше грело, а теперь душит. Но именно поэтому я и говорю это вслух. Потому что если не говорить, я снова начну думать, что можно что-то склеить. А нельзя.

Он молчит, ведёт машину, и молчание тянется так долго, что я уже начинаю ненавидеть эту тишину сильнее, чем музыку. Потом он наконец произносит:

— Твою измену я не прощу.

— А я твою, — сразу отвечаю я.

Он меня без ножа режет.

— Я не изменяла, — добавляю уже резче, потому что сама устала это повторять.

Он выдыхает так, будто тоже устал, будто эта тема встала между нами стеной и он не знает, как её пробить. Только я не собираюсь помогать. Пусть сам разбирается. Сам поверил. Сам устроил ад. Сам теперь пусть живёт в этом.

— Я не могу тебе верить, — говорит он.

И вот тут меня снова накрывает. Не слезами. Хуже. Какой-то тупой злостью, от которой пальцы хочется впиться в сиденье.

— Так проверь, — бросаю я.

Он поворачивает голову ко мне, и на секунду наши взгляды встречаются. В его глазах злость, усталость, недоверие, и ещё что-то, что я не хочу разбирать. Потому что если начну разбирать, опять найду там то, что мне не нужно. Боль. Страх. Любовь.

Да пошло оно всё.

— Что? — спрашивает он.

— Проверь, — повторяю я. — Видео проверь. Зою проверь. Данила проверь. Камеры проверь. Экспертизу сделай потом. Что угодно сделай, если у тебя вместо головы не только ревность и гонор. Ты же у нас умный мужчина, Нодар. Связи, деньги, люди. Так пользуйся. Только не надо сидеть рядом и делать вид, что я обязана доказывать тебе свою чистоту на коленях.

Он смотрит на меня слишком долго, и машина чуть уходит в сторону. Я вцепляюсь в ручку двери и напоминаю:

— Ты за дорогой следи. Или ты хочешь убить тут нас всех?

Он отворачивается к лобовому стеклу и стучит пальцем по рулю. Один раз. Второй. Третий.

Я слышу этот звук как метроном, который отсчитывает секунды до нового взрыва.

— Не хочу, — наконец говорит он.

И от этих двух слов в салоне вдруг становится ещё тяжелее. Потому что он отвечает не только про дорогу. Я это чувствую, хотя очень не хочу чувствовать. Не хочет убить. Не хочет потерять. Не хочет верить. Не хочет отпускать.

И что мне с этим делать? Мне бы проще было, если бы он был полностью мразью. Если бы в нём не оставалось ничего от того Нодара, которого я полюбила.

Тогда можно было бы закрыть дверь с надеждой на наше еще какое-то будущее.

А он сидит рядом, злится, не верит, ранит, но всё равно везёт меня на УЗИ. И от этого хочется биться головой о стекло.

Я отворачиваюсь к окну и кладу ладонь на живот. Так незаметно, как получается, но он всё равно замечает. Конечно замечает. Он вообще всё замечает, когда не надо.

Я чувствую его взгляд, но не поворачиваюсь. За окном город становится плотнее, машины тянутся рядом, люди переходят дорогу, кто-то смеётся у остановки, и мне вдруг становится так обидно от этой обычности вокруг, что хочется выйти прямо на светофоре и пойти пешком. У всех день как день.

У кого-то работа, магазины, встречи, кофе в стаканчике. А я еду на первое УЗИ с мужем, который сомневается, от него ли мой ребёнок.

Но это все второй план.

Я боюсь, что врач скажет что-то плохое. Боюсь, что малыш не там, где надо. Боюсь, что тесты ошиблись. Боюсь, что всё это только начало, а дальше будет ещё хуже.

Я закрываю глаза и пытаюсь не думать. Но в голове всё равно крутится: «Проверь». Пусть проверяет. Пусть узнает. Пусть потом подавится своей правдой. Только будет ли мне легче, когда он поймёт? Не знаю. Может, уже нет.

— Ты правда хочешь развода? — вдруг спрашивает он после длинной паузы.

— Я хочу перестать жить рядом с человеком, который мне не верит.

— Это не ответ.

— Это ответ. Просто тебе не нравится.

— Оля.

— Нодар, не надо. Я сейчас не вывезу ещё один разговор, где ты будешь доказывать, что я виновата, а ты просто раненый мужчина, которого все предали. Мне плохо. Меня мутит. Я боюсь УЗИ. Я боюсь собственного будущего. И я очень, очень устала от тебя.

Он резко вдыхает, будто мои слова опять попали куда надо. А я смотрю на его профиль и понимаю, что сказала правду. Устала. Не разлюбила. Не отпустила. Не простила.

Просто устала так, что уже даже любовь стала похожа на тяжёлую сумку, которую я тащу через весь город и не могу бросить, потому что там всё моё.

Нодар больше не включает музыку и не пытается говорить несколько минут. Только ведёт машину и иногда бросает взгляд на меня.

А я сижу, держу ладонь на животе и думаю, что если бы всё было иначе, я бы сейчас положила его руку сверху. Сама. Сказала бы: