Я никогда раньше не видела, чтобы он плакал.

Даже представить такого не могла. От этого у меня самой мурашки.

— Это мне за то, что я с тобой натворил? — спрашивает он, продолжая смотреть в окно.

Голос ну совсем слабый после нескольких дней молчания, каждое слово дается ему с усилием.

— За то, сколько боли тебе причинил? Может, вот так и должно было закончиться.

Я смотрю на него несколько секунд, а потом наклоняюсь и вытираю слезу пальцами.

— Не говори ерунду.

— Я тебе изменил. Потом довел тебя до такого состояния, что ты не знала, куда деваться. Похоронил тебя для всех. Отправил одну в другой город. Решал за тебя, как тебе жить. А теперь сам лежу и даже встать не могу. Это меньшее, что я заслужил за твое разбитое сердце.

Глава 58.

* Оля *

— Нодар, хватит.

Неугомонный, ей богу.

— Не знаю, смогу ли я вообще ходить, Оль.

— Сможешь, — отвечаю сразу, потому что другого ответа от меня он не получит. — Врачи сказали, что шанс есть. Значит, будем делать все, что скажут. Реабилитация, врачи, упражнения, хоть сто специалистов. Ты будешь ходить.

Он наконец поворачивает голову ко мне, и в его глазах я вижу то, чего никогда раньше у него не видела. Страх.

Не за бизнес, не за деньги, не за врагов. За собственное будущее.

— А если нет? — спрашивает он после долгой паузы. — Если через полгода я буду лежать так же? Через год? Ты понимаешь, что это значит? У нас ребенок будет. У тебя вся жизнь впереди, а рядом мужик, которого надо пересаживать, возить, обслуживать. Зачем тебе калека, Оль?

Последнее слово он произносит с такой ненавистью к себе, что у меня мгновенно вскипает злость.

Я отпускаю его руку, встаю и несколько секунд просто смотрю на него.

— Что ты сейчас сказал?

Он закрывает глаза, понимая по моему лицу, что полез туда, куда не следовало, но меня уже несет.

— Ты опять начинаешь решать за меня? Мы несколько дней назад о чем разговаривали? Ты лежал у меня на коленях и обещал больше этого не делать. Прошло сколько? Неделя? Уже решил, что мне нужен другой муж?

Придушить его охота, дубина.

— Оль, я просто не хочу, чтобы ты...

Я поднимаю ладонь, останавливая его.

— Нет. Теперь ты послушаешь меня. Мне нужен ты. Мне нужен отец нашего ребенка. Мне нужен тот придурок, который встал передо мной, когда на меня направили пистолет. Мне нужен мужчина, с которым я собиралась растить нашего малыша. И мне плевать сейчас, ходишь ты или лежишь. Понял? Если понадобится возить тебя в кресле, буду возить. Если понадобится год заниматься реабилитацией, будем заниматься год. Два — значит два. Только прекрати уже каждый раз, когда тебе страшно, выталкивать меня из своей жизни под предлогом, что так мне будет лучше. Ты этим делаешь мне больнее всего.

Очумелый. Бесит.

Он смотрит на меня, и по второй щеке тоже проходит слеза.

Нодар пытается отвернуться, но я не позволяю. Беру его лицо в ладони и заставляю смотреть на меня.

— Ты мне не обуза. Никогда больше так себя не называй. Я несколько дней сидела под этой дверью и просила, чтобы ты просто жил. Мне было плевать, каким ты выйдешь из этой палаты. На ногах, в кресле, с тростью — каким угодно. Я просила только вернуть тебя мне. А теперь ты открыл глаза и первым делом опять пытаешься меня отдать кому-то в какую-то лучшую жизнь. Мне не нужна твоя придуманная лучшая жизнь. Мне нужна моя… с тобой.

— Оль... — произносит он и сглатывает. — Ты не понимаешь, насколько это может быть тяжело.

— Так будем учиться. Ты же у нас великий Нодар, который способен решить все на свете. Вот тебе задача, дорогой мой, надо просто стать на ноги. А я буду рядом и действовать тебе на нервы, пока ты ее не решишь.

На его губах появляется слабая улыбка, но глаза остаются мокрыми.

Я снова сажусь и беру его за руку.

— Мы обязательно справимся вместе. Только ты больше не смей заранее со мной прощаться. Я этого не выдержу второй раз.

Нодар переплетает свои пальцы с моими и долго рассматривает наши руки. Потом подносит мою ладонь к губам.

— Ты права. Прости, — говорит он, касаясь губами моих пальцев. — Я опять сделал то же самое. Испугался и сразу решил, что должен убрать тебя подальше от своих проблем. Видимо, у меня это уже болезнь похуже ног.

— Вот ее и будем лечить первой, — отвечаю я, вытирая щеку. — Потому что с ногами врачи разберутся, а твоя дурная голова досталась мне.

Нодар прикрывает глаза и впервые после пробуждения смеется.

Смех тут же отдается болью, он морщится, и я сразу начинаю поправлять ему подушку, ворча, что после операции вообще-то нельзя ржать.

Он наблюдает за мной и вдруг ловит мою руку.

— Я никогда никого так не любил, Оля. Даже не знал, что могу и, наверное, именно поэтому все делаю через задницу. Когда мне показалось, что ты меня предала, я захотел причинить тебе такую же боль. Когда понял, что тебе угрожают, решил сам исчезнуть из твоей жизни, лишь бы тебя спрятать. А когда Егор поднял пушку... Я вообще ни о чем не думал. Увидел, куда он целится, и все. Если бы сейчас вернуть тот момент, я бы снова встал перед тобой. Сто раз. Тысячу. Мне плевать, чем это закончится для меня. Только бы ты была жива… ты и наш ребенок.

Я опускаю глаза, потому что слезы снова мешают смотреть на него.

Мне больно слышать эти слова и одновременно хочется сохранить каждое.

Несколько недель назад я была уверена, что самое страшное — узнать об измене мужа.

Потом оказалось, что страшнее можно.

Можно увидеть пистолет, направленный в твою сторону. Увидеть, как любимый мужчина закрывает тебя собой.

Потом сидеть возле операционной и гадать, успеешь ли вообще сказать ему, что все еще любишь.

На фоне этого моя обида никуда не исчезла, но стала другой.

Я уже не хочу держаться за нее обеими руками, словно если отпущу, то предам саму себя.

Прощение не отменяет того, что произошло.

Не делает измену допустимой.

Не стирает мои слезы и его выбор.

Оно просто означает, что я больше не хочу тащить эту боль дальше между нами.

— Я тоже должна тебе кое-что сказать, — начинаю я и придвигаю стул ближе.

Нодар сразу напрягается, а я беру его руку обеими ладонями и смотрю ему в глаза.

— Я не знаю, достойно ли то, что ты сделал, прощения. Наверное, некоторые вещи вообще невозможно оценивать такими словами. И я не обещаю тебе, что забуду, Нодар, такое правда, правда-правда трудно забыть. Не обещаю, что через месяц у меня вдруг перестанет болеть, когда я вспомню про Зою. Возможно, мы еще сто раз поругаемся из-за этого. Возможно, мне понадобится много времени, чтобы снова доверять тебе так, как раньше. Но я не хочу больше жить с мыслью, что должна тебя наказывать. Мне хватило последних дней. Я сидела здесь и поняла, что если ты откроешь глаза, я уже знаю, что скажу.

Нодар смотрит на меня и даже дышать начинает осторожнее.

Я провожу большим пальцем по его ладони и чувствую, как он сжимает мои пальцы.

— Я тебя прощаю, Нодар.

Он закрывает глаза.

По щеке снова проходит слеза, но теперь он даже не пытается ее скрыть.

Подносит мою руку к губам и долго держит возле лица, а я второй рукой глажу его по волосам.

— Спасибо, — выдыхает он. — Я не заслужил тебя.

— Вот только не начинай опять, — предупреждаю я, наклоняясь к нему. — Ты уже достаточно наговорил глупостей за сегодня. Лучше выздоравливай. У тебя ребенок скоро появится, а я одна по ночам вставать не собираюсь. Ты качать будешь! И тут не обсуждается.

— Буду вставать, — отвечает он и смотрит на меня. — Даже если ползком придется. — Я смеюсь сквозь слезы и осторожно целую его в лоб. — Ползком я тебе не разрешу. Сначала реабилитация, потом будешь изображать героического отца.

Я остаюсь рядом, положив его руку себе на живот. Наш малыш пока слишком маленький, чтобы отец почувствовал движение, но Нодар все равно держит ладонь там и смотрит на меня.