* Нодар *
С Леной все оказалось даже грязнее, чем я предполагал.
Когда следователи начали поднимать документы, переводы, переписки и людей, через которых она годами прокладывала себе дорогу, там вылезло столько дерьма, что моя история с Олей оказалась лишь последней частью длинной цепочки.
Лена, которая теперь называла себя Аллой, очень любила рассказывать о справедливости, о погибшей сестре, о том, что я заслуживал наказания, только методы у борца за справедливость были своеобразные.
Мдээ. Картина маслом, но она вообще оторва.
Где-то переспала с нужным человеком, где-то вытащила информацию, где-то нашла слабое место, кого-то шантажировала, кому-то угрожала, кому-то обещала неприятности с бизнесом и семьей.
Причем половина людей, по которым она прошлась, понятия не имели ни обо мне, ни о Лере.
Просто оказались полезными.
Сначала эта дрянь еще пыталась брать лаской, потом требовала адвоката, рассказывала, что ничего доказать невозможно, а потом один заговорил, второй принес переписку, третий показал переводы, и вся ее красивая конструкция посыпалась.
Тогда и Лена заговорила. Много и подробно.
Так подробно, что временами мне хотелось спросить, где в ее великой мести закончилась любовь к сестре и началось обычное удовольствие от возможности распоряжаться чужими жизнями.
Я сидел в кабинете у человека, который занимался частью этого дела, листал бумаги и чувствовал только злость.
Мне уже не хотелось самому тащить Лену куда-нибудь в подвал, пугать или выбивать признания.
Зачем пачкать руки, когда она прекрасно справилась сама?
Мне оставалось проследить, чтобы ни один эпизод случайно не потерялся между папками.
Я позвонил нескольким людям, потом еще одному, которого предпочитал лишний раз не беспокоить, и попросил только об одном: пусть дело идет строго по закону, но по всей его длине.
Никаких чудесных смягчающих обстоятельств, внезапно исчезнувших показаний и адвокатских фокусов, после которых человек выходит через полгода и снова начинает считать себя бессмертным.
— Хочешь, чтобы ей дали максимальный срок? — спросил меня знакомый, закрывая папку и внимательно разглядывая мое лицо.
Я откинулся на спинку кресла и несколько секунд молчал, вспоминая Олю после нападения.
Ее трясло. Она закрывала руками живот и пыталась понять, кто вообще вломился в наш дом и зачем.
Потом мне пришлось самому похоронить ее для всего мира, отправить черт знает куда, дать чужие документы и заставить родных пережить то, чего ни одному родителю переживать не положено.
— Я хочу, чтобы ей дали столько, сколько она заработала, — ответил я, постукивая пальцами по подлокотнику. — Только посчитайте все. Каждого человека, которого она шантажировала. Каждую угрозу. Каждую подставу и каждую схему. Не надо мне ничего придумывать сверху. У нее своего хватает так, что до старости разбирать можно.
Он усмехнулся, но я уже поднялся. Мне было плевать, считает он меня мстительным или нет.
Да, мстительный.
Никогда обратного о себе не говорил.
Я понимал, почему Лена ненавидела меня. Понимал даже, откуда эта ненависть выросла.
Но между ненавистью и правом уничтожать посторонних людей лежит такая пропасть, через которую она сама решила перепрыгнуть.
Хотела наказать меня — пришла бы ко мне.
Рассказала бы все в лицо, ударила, плюнула, попыталась уничтожить мой бизнес.
Но Оля-то здесь при чем? Мой нерожденный ребенок при чем? Те мужики, которых она шантажировала, их семьи, люди, которыми пользовалась, пока ползла ко мне, при чем?
Вот за них теперь пусть и отвечает.
С Зоей тоже оказалось весело. Эта времени зря не теряла и, пока участвовала в нашей семейной катастрофе, успела устроить себе отдельный маленький бизнес.
Беременность у нее превратилась чуть ли не в коммерческий проект. Несколько обеспеченных мужиков, разговоры про ребенка, требования денег, угрозы, попытки надавить через семьи.
Я когда услышал подробности, даже переспросил, потому что сначала решил, что мне что-то неправильно объяснили. Нет. Все правильно.
Девочка решила, что раз уж жизнь дала талант влипать в дерьмо, почему бы его еще и монетизировать.
Теперь проходила соучастницей и параллельно отвечала за собственные развлечения.
Жалости к ней у меня тоже не возникло. Взрослая девочка. Сама выбирала, с кем связываться и чем заниматься.
Я никого из них за руку к Лене не приводил.
С Егором получилось иначе. Его я отдавать этой системе целиком не захотел. Может, потому что слишком хорошо его знал.
Может, потому что после нашего разговора до сих пор помнил его лицо, когда он рассказывал о Лере и своей великой любви к женщине друга.
До сих пор меня от одной этой мысли перекашивало. Любил он ее. Годами, оказывается.
Только любовь у него какая-то удобная получилась: страдал рядом, ненавидел меня, копил обиду, а потом решил отыграться через мою беременную жену.
Если настолько любил Леру, мог когда-то забрать ее, уехать вместе с ней, послать меня к черту и построить с ней жизнь.
Вот тогда я хотя бы понимал бы, за что он боролся, но нет.
Проще спустя годы назначить меня главным виновником всех несчастий и решить, что моя жена тоже должна расплачиваться.
Поэтому для Егора я придумал другое. Дальний Север. Промышленный объект, куда нормальный городской мужик добровольно поедет только за очень хорошими деньгами или когда других вариантов у него осталось немного.
Длинная вахта, мороз, общежитие, смены, техника, мужики-быдлятина, которым глубоко плевать, кого он когда-то любил и за что ненавидит бывшего друга.
Я не собирался запирать его цепью или выставлять охрану у двери. Просто прежняя жизнь для Егора закончилась.
С работой в Москве стало сложно, знакомые внезапно перестали отвечать на звонки, несколько вариантов закрылись один за другим, а потом появился один-единственный, где его согласились принять без лишних вопросов.
Север. Хорошая зарплата. Долгий контракт. Возможность начать заново, если в голове осталось хоть немного мозгов. А вообще… это ссылка и он знает, что мои люди будут следить, чтобы он оттуда не вышел ближайшие лет пять точно.
Пусть поморозит кокушки на морозце. Полезно будет ублюдку.
Перед отправкой мы встретились один раз.
Егор сидел напротив меня с таким лицом, словно это он собирался выносить мне приговор, и меня это даже развеселило.
Я положил перед ним бумаги и отодвинул в его сторону. Он посмотрел на них, потом на меня и несколько секунд ничего не говорил.
— Ссылка, значит? — спросил он, проводя пальцем по краю листа. В голосе было столько презрения, словно я обязан был придумать для него курорт.
— Называй как хочешь, — ответил я, рассматривая человека, которого когда-то считал другом. — Работа. Жилье. Зарплата. Кормят там тоже, насколько мне известно. Даже интернет иногда ловит. Курорт, считай.
Егор усмехнулся и оттолкнул бумаги обратно.
— А если я не поеду?
Я посмотрел на него и пожал плечами. Уговаривать взрослого мужика мне точно не хотелось.
— Дверь открыта. Я тебя в наручниках туда не повезу. Хочешь отказаться — отказывайся. Только здесь тебе делать больше нечего. Свою прежнюю жизнь ты просрал сам, Егор. Я тебе оставляю возможность заработать новую. Нары или север, решай.
Он долго смотрел на меня, и в этом взгляде было столько ненависти, что любой другой, возможно, задумался бы, стоит ли отпускать такого человека без контроля.
Я задумался. На несколько секунд. Потом решил, что он уже получил достаточно и однажды должен понять: Леру это не воскресит, меня прошлое не изменит, а Олю я ему больше даже увидеть не позволю.
— Ты думаешь, все можешь решить? — спросил он, наконец забирая бумаги. Пальцы смяли угол листа, но Егор продолжал смотреть на меня. — Одним звонком человека поднять, другим уничтожить, третьим отправить за несколько тысяч километров. Тебе до сих пор кажется, что весь мир у тебя в кармане.
