Тишина. Только слышу своё дыхание.

Пираты переглядываются. Я вижу это краем глаза. Они пожимают плечами, растерянно смотрят друг на друга. Никто из них не знает этих названий. Ни одного.

— Чёрное море? — голос доносится слева. Я поворачиваю голову и вижу его. Сухой, жилистый старик с повязкой на одном глазу. На повязке вышит компас чёрной ниткой, по центру. Его второй глаз, цепкий и умный, изучает меня так же внимательно, как капитан. Он делает шаг вперёд, чуть прихрамывая. Остальные расступаются перед ним. Держится он не как простой матрос, увереннее, что ли. Наверное, второй по значению на корабле. Может штурман?

— Деточка, — говорит он, и в его голосе сквозит усмешка, — среди Семи морей такого нет. Ни Чёрного, ни Геленджика, ни Сочи. Ты либо врёшь нам, либо…

Не заканчивает. Я вижу, как он пожимает плечами и переводит глаза на капитана. Они обмениваются взглядом, значение которого мне не разгадать.

— Хорошо, — говорю я. Внутри всё дрожит, но всё ещё держусь. — Тогда скажите мне. Где я нахожусь?

Тишина. Теперь они переглядываются уже по-другому: с растерянностью.

Капитан молчит несколько долгих секунд. И я чувствую, как его взгляд становится ещё тяжелее. Он изучает меня, как загадку.

— В трюм её, — говорит он. И его голос звучит уже не зло, а устало. — До выяснения.

До выяснения. Хорошее слово. Оно оставляет мне надежду. Но от мысли, что меня хотят запереть где-то внизу, в темноте, подкатывает тошнота.

Я делаю шаг назад, но кто-то хватает меня за локоть. Вскрикиваю от неожиданности, от боли и резко вырываюсь. Мгновенно, рефлекторно, по привычке. Моя рука выскальзывает из хватки так легко, что тот, кто меня схватил, на секунду теряет равновесие.

— Руки убрал, — шиплю я, и в голосе появляется металл.

Он смотрит на меня с удивлением. И с интересом.

— Не тронь, — вдруг слышится голос. Грубый, низкий, как рёв старого медведя. И я вижу, как толпа расступается, пропуская его. Огромного, почти двухметрового, с выбритой головой и мощной бычьей шеей. Через его левую щёку проходит старый, заживший шрам, и он делает его лицо страшным, почти звериным. Все матросы, ещё секунду назад нависавшие надо мной, сразу притихают, делают шаг назад. И я понимаю без слов: с ним лучше не спорить. В голове, как дважды два, складывается: боцман.

Я знаю это по тому, как он двигается. Как его команда слушается без слов.

— Я сам, — говорит он и берёт меня за локоть. Жёстко, но не грубо. Просто железной хваткой, от которой невозможно вырваться.

— Вы не имеете права! — вырывается у меня. И я знаю, что это звучит глупо. Бессмысленно. Но остановиться уже не могу. — Незаконное задержание – статья сто двадцать седьмая! Похищение – сто двадцать шестая!

Я замолкаю, потому что капитан вдруг замирает. Медленно поворачивает голову и смотрит на меня так, как будто видит в первый раз. Его брови чуть приподнимаются, и я замечаю искру интереса в его глазах.

— Что ты сказала? — спрашивает он.

Я молчу. Слова застревают в горле.

— Какие законы, девочка? — он усмехается, и в этой усмешке больше усталости, чем злорадства. — Здесь море. Здесь я закон.

Он делает паузу. И добавляет почти небрежно:

— Но не волнуйся. Если не выясним, кто ты, всегда можем продать тебя на рынке в Эридане. Там за такую игрушку хорошо платят.

Холодок пробегает по позвоночнику. Эридан. Я не знаю, что это за место. Но слово «продать» звучит одинаково на любом языке.

Я не отвечаю. Только сжимаю челюсть до скрипа и позволяю боцману увести меня к люку.

Мы спускаемся. Ступени скользкие, старые, они прогибаются под ногами. Запах сырости, плесени, тухлой воды ударяет в нос с такой силой, что я едва не закашливаюсь. Темнота сгущается с каждым шагом. И когда я наконец оказываюсь внизу, я понимаю, что этот трюм – маленькая, вонючая могила.

Меня толкают в угол. Я падаю на колени, ударяюсь локтями о грязный деревянный пол. Зубы звонко щёлкают от боли.

Боцман наклоняется, и я слышу металлический лязг. Цепь. Ржавая, холодная, тяжёлая. Её защёлкивают на моей лодыжке, и я чувствую, как металл обжигает кожу.

— Сиди тихо, красавица, — говорит он, поднимаясь. — Капитан сам решит, что с тобой делать.

В дверях появляется второй, тот самый, молодой, жилистый. Он ухмыляется.

— Может, и нас потом потешишь, коли не продадут, — бросает он и сально усмехается.

Я не отвечаю. Только смотрю в темноту. Дверь захлопывается. Слышно, как задвигают засов.

И я остаюсь одна.

Темнота. Только плеск воды, доносящийся откуда-то снизу, сквозь щели в корпусе. И мерный, убаюкивающий скрип дерева. Я сижу на полу, прижавшись спиной к холодной, сырой стене, и чувствую, как цепь давит на ногу.

Подтягиваю колени к груди. Глаза начинают привыкать, и я различаю очертания помещения. Какие-то ящики, бочки, верёвки. Где-то в углу капает вода: монотонно, бесконечно, как отсчёт времени до казни.

Закрываю глаза. Одна минута. Только одна минута, чтобы позволить себе толику малодушия.

Дышу. Считаю до десяти. И открываю глаза.

— Я выберусь, — шёпот в темноту. — Или они пожалеют, что не убили меня сразу.

Корабль скрипит в ответ. Где-то там, наверху, кто-то кричит. Доносится глухой топот.

А я сижу в темноте и жду.

Глава 5. Не дай себя в обиду

Темнота.

Она не просто вокруг. Она внутри. В горле, в груди, под рёбрами. Я сижу, прижавшись спиной к холодной сырой стене, и пытаюсь не думать о том, сколько времени прошло. Час? Два? Вечность?

Тишина. Только плеск воды и мерный скрип дерева. Корабль дышит, качается, живёт своей жизнью, а я – просто кусок мяса в его трюме.

И вдруг что-то касается моей ноги.

Мягкое. Тёплое. Живое.

Крыса.

Я дёргаюсь, сжимаюсь в комок, и цепь на лодыжке звенит резко, громко в этой тишине.

— Кыш! — шиплю я. — Пошла вон!

Мерзкое шуршание отступает в темноту. Сердце едва не выпрыгивает. Фу, какая гадость. Подтягиваю колени к груди, насколько позволяет цепь, и обхватываю себя руками. Только бы не плакать. Только бы не разреветься.

Ясно как божий день: я не в своём мире.

Мысль приходит внезапно, но она уже не пугает, как тогда, на палубе. Она просто есть. Твёрдая, холодная, как эта цепь на ноге. Я не помню в курсе истории такого названия: Семь морей. Значит, это не просто другое время. Это другая реальность. Параллельный мир. Или что-то вроде того.

И что теперь?

Я пытаюсь представить, что делать. Что я могу? У меня нет денег, нет документов, нет связей. Никто не знает, что я здесь. И никто не придёт. Родные, друзья. Они даже не знают, где искать. Я просто исчезла. Утонула. Как глупо.

И вдруг я слышу голоса, в голове, те, что звучали на палубе:

«Баба-а...»

«И ничего себе...»

«Может, и нас потом потешишь...»

Так вот кто я теперь в этом мире. Слабое создание. Красивая игрушка, которую можно выгодно продать, а потом пустить по рукам. Господи, ничего не меняется. В каком бы мире ты ни оказалась, женщина всегда – товар. Или добыча. Или просто вещь.

Хрена с два.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Они не знают, кто я. Они видят только мокрую, дрожащую девчонку в коротких шортах. Они не знают, что я с детства вкалывала на тренировках, что у меня чёрный пояс по карате и что я умею не только ногами дрыгать, но и думать.

Папа так гордился мной.

Мысль об отце приходит внезапно и режет по живому. Я вижу его лицо, его улыбку, когда принесла домой очередную грамоту. Помню, как он говорил: «Ты у меня сильная, Катюха. Не дай себя в обиду. Никогда».

А теперь он думает, что я утонула.

Слеза обжигает щёку. Горячая, солёная. Я не хочу плакать. Не здесь. Не сейчас. Но она всё равно скатывается по коже, и я чувствую, как дрожит подбородок.

И вдруг – лязг.

Резкий, грубый. Засов отодвигается с металлическим скрежетом, и свет ударяет в лицо, заставляя зажмуриться. Я щурюсь, прикрываю глаза рукой и вижу силуэт в проёме. Тот самый парень, что спускался в лодку. Он заходит, ставит на пол масляную, коптящую лампу. В другой руке у него грубая деревянная тарелка и кружка.