Защита. Но что она значит? Он защищает меня не потому что я ему нужна. Потому что я его собственность. Перешла из рук Шкиля в руки капитана. Ничего не изменилось. Я всё ещё не свободна.

Сижу у камня, а внутри пустота. Не тишина – пустота. Как будто кто-то вынул из меня всё, что было, и оставил только оболочку.

Нужно выйти. Подышать. И природа напоминает о себе настойчиво, без стеснения. Но это не значит, что я могу просто встать и уйти. Нет. Здесь всё через разрешение. Каждый шаг через кого-то.

Ноги поднимают меня, сами несут к боцману. Его фигура как скала, тень падает на меня ещё до того, как я подхожу. Шрам на щеке виден даже в полумраке, белеет на тёмной коже. Говорю коротко, не тратя силы на лишние слова:

— Мне нужно отойти. В лес.

Он смотрит. Медленно. Взвешивает. Чувствую на себе этот взгляд: как будто он решает, можно ли мне доверять хотя бы на пять минут.

— Не далеко. Вернись через минуту.

Не спрашивает, зачем. Не уточняет. Просто отпускает. И это почти унизительно, что я должна просить разрешения сходить в кусты. Но я уже привыкла. Или думаю, что привыкла.

Углубляюсь в лес, слушая первозданную тишину, нарушаемую только криками птиц, стрекотом кузнечиков. Пахнет хвоей, влажной землёй, чем-то диким. Ноги сами находят углубление, где камни и трава скрывают от чужих глаз. Хорошо. Быстро. Унизительно, но лучше, чем ведро в каюте. Лучше, чем чувствовать себя животным на цепи.

Когда всё заканчивается, поправляю рубашку. Чувствую себя чище: не физически, а просто потому, что это сделано. И в этот момент – шорох.

В кустах. В нескольких шагах.

Замираю. Сердце ухает куда-то вниз, в живот, в колени. Слышу, как ветер затихает, как деревья перестают дышать. Всё внутри сжимается в тугой комок.

Зверь? Кто-то из команды?

Мысли мечутся, как загнанные птицы. Если зверь, я не знаю, какие здесь водятся. А у меня нет оружия, кроме кулака и ноги. Но против зверя… Если человек, то хуже. Слышала, о чём они шёпотом говорили у костра. Видела, как Шкиль смотрел. Как они переглядывались. И неважно, что приказал капитан. Бунт на корабле – это вечная тема. А уж из-за бабы…

Внутри всё сжимается, и страх становится осязаемым: солёным привкусом во рту, дрожью в пальцах.

Шаг в сторону. Попытаться обойти, просто уйти.

Но листья взрываются движением, тёмное тело вылетает из кустов.

Больше не думаю. Не смотрю.

Резкий разворот.

Ноги несут меня прочь сами, без приказа, на чистом инстинкте.

Даже не смотрю, куда бегу. Просто прочь.

И врезаюсь во что-то твёрдое.

Грудь.

Мужская.

Поднимаю голову, чтобы увидеть лицо…

Глава 13 До бескрайности

Только бы не Шкиль… Только не он.

Но этот запах... я уже знаю его. Такой, какой остаётся на коже после того, как спишь в его рубашке. Порох, кожа, сухой табак и что-то ещё… древесная смола, как от старых корабельных досок, нагретых солнцем. Терпкий, мужской, окутывающий.

Голова поднимается сама, против воли, и я вижу его лицо. Корвин.

Выдох. Такой глубокий, что лёгкие сжимаются, и внутри разливается тепло. Боже, как же я рада, что это он.

Я не успеваю ничего сказать. Он прижимает меня к себе коротко, резко. Одной рукой обхватывает талию, второй вскидывает пистолет. Тот самый, который чистил минуту назад.

Дуло смотрит в кусты, откуда уже летит тень: тёмное тело, клыки, хриплый выдох, и я понимаю, что это не человек. Зверь. Кабан. Огромный. Вижу его глаза, горящие злобой, и внутри всё обрывается.

Выстрел.

Громкий, резкий, такой неожиданный, что уши закладывает.

Вздрагиваю всем телом, вжимаюсь головой к его груди, чувствую, как его сердце бьётся ровно, спокойно. Как будто он не выстрелил только что в зверя, который мог бы убить меня. Как будто для него это обычное дело. Зажимаю уши ладонями, но гул всё равно стоит в голове, как колокол.

Зверь падает. Его туша глухо ударяется о землю, ветки трещат под его весом. Тишина. Только моё дыхание, сбитое, частое. Медленно прихожу в себя.

Корвин опускает пистолет, но не отпускает меня. Смотрит сверху вниз, и я ловлю его взгляд. Серый, холодный, но внутри него угадывается что-то тёплое, до чего сложно дотянуться. В глазах нет паники, нет гнева. Только эта странная усмешка, которая появляется в редкие минуты.

— Ты либо до бескрайности безрассудна, либо до отчаяния смела.

Голос низкий, спокойный, без эмоций. Он говорит это так, как будто уже давно это знал. Как будто я просто подтвердила его догадку.

Молчу. Слова не приходят. Смотрю на него, на пистолет в его руке, на зверя в траве. Кабан. Большой. Мог бы разорвать меня на части. А он убил его одним выстрелом.

Я не благодарю. Слова застревают где-то в горле, а его рука всё ещё на талии.

Пальцы чуть сжимаются, и я чувствую это даже сквозь ткань, даже через всё напряжение, которое висит между нами. Воздух становится тесным, слишком тесным, и дышать уже не получается нормально.

Он близко, так близко, что я вижу каждую чёрточку, каждую трещинку на его губах. Его дыхание касается моей кожи. Горячее. Чуть сбитое.

Не могу отвести взгляд. Не получается. Облизываю губы и это движение, такое маленькое, такое глупое, притягивает его взгляд. Его глаза опускаются. На мгновение. Дольше.

Тишина. Она не пустая. Она живая, тёплая, почти осязаемая. И в этой тишине я чувствую, как он наклоняется. Не до конца. Не касаясь. Просто становится ещё ближе. На миллиметр. На одно дыхание.

Внутри всё сжимается. Не от страха, нет. От того, что я знаю: сейчас. Сейчас он... Воздух становится вязким, я чувствую его близость, как будто он уже касается меня. Секунда. Одна. Я уже почти чувствую его губы на своих.

Он отстраняется.

Резко.

Как будто очнулся ото сна. Рука уходит с талии, и вместо тепла теперь пустота. И я на мгновение сожалею…

Корвин отворачивается, подходит к зверю, склоняется над тушей. Голос ровный, как будто ничего не случилось.

— Кабан. Знатный. К ужину.

Короткий звучный свист прорезает тишину, отчётливый, как команда. Из-за деревьев тут же появляется матрос. Он останавливается, ждёт, не задавая вопросов.

— Освежуйте. Сладкому Питу. Пусть разберётся.

Матрос молча подхватывает тушу, перебросив через плечо, и уходит, оставляя только примятую траву.

А Корвин поворачивается ко мне.

— Идём.

Не спрашивает, не объясняет. Просто идёт, и я иду за ним. Ноги сами двигаются, а в голове – пустота.

Лес становится другим: более редким, светлым. Он ведёт меня к небольшому холму, заросшему травой. Останавливается. Молчит. Взгляд упирается в камни: неровные, серые, в зелёном мху, и внутри всё сжимается, потому что я знаю, что это. Понимаю не сразу, а как-то медленно, словно не хочу верить. Камни. Не просто камни. Могилы.

— Здесь похоронены те, кто не выжил, — говорит он. Голос сухой, ровный, но за ним что-то есть: что-то, чего он не показывает. — Мы нашли этот остров после того, как шторм разбил наш корабль. Я потерял здесь всех, кто был со мной. Почти всех.

Он смотрит на камни, и я вижу его лицо. Не капитана. Просто человека, который помнит. Ветер касается лица, охлаждая, и я молчу, потому что не знаю, что сказать. Что в таких случаях говорят?

— Ты тоже после шторма, — добавляет он, и голос становится тише. — И ты жива.

Поворачивается ко мне, и его взгляд становится другим: не оценивающим, не холодным. Тяжёлым, усталым.

— Что мне с тобой делать?

Я не отвечаю. Потому что не знаю. Он просто говорит это вслух, и слова повисают в воздухе. Внутри поднимается что-то, чему я не могу дать имя. Не страх, не надежда. Просто... странное чувство, что я здесь, на этом острове, с этим человеком, пережившим личную трагедию, и никто из нас не знает, что будет дальше.

Корвин отворачивается, смотрит на море, которое видно сквозь деревья. Молчит. Я жду. Ветер холодит влажную кожу. Где-то внизу, у воды, кричат чайки.