— Ты дралась со Шкилем не как простой матрос, — говорит он, не глядя на меня. — Где ты научилась такой технике? Я не видел ничего подобного.

Внутри поднимается тепло от воспоминаний. Не о боях. Об отце. О том, как он вставал рано утром, как водил меня в зал, как говорил: «Ты сильнее, чем думаешь». О его руках, которые поправляли мою стойку. О его голосе, который звучит в моей голове до сих пор.

— Я выросла с отцом, который хотел сына, — говорю, и в голосе появляется улыбка. — Но родилась я. Он не отчаивался. Вложил в меня всё, что хотел бы видеть в сыне: силу, умение защищаться, уверенность. Говорил, что девочке это тоже пригодится в жизни.

Я чувствую, как внутри становится теплее, когда говорю об этом. Как будто он рядом. Как будто я всё ещё та девочка, которая верила, что может всё.

Корвин усмехается. Коротко, почти не слышно.

— Тебе с отцом повезло больше, чем мне. Я хоть и сын, но бастард. Нежеланный. Со всеми вытекающими.

Он говорит это сухо, без эмоций. Но я слышу боль. Она прячется за словами, за этой усмешкой, за тем, как он смотрит в море, а не на меня. Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то меняется. Он не жалуется, не ищет сочувствия. Он просто говорит это как факт.

— Стать пиратом – это вызов отцу? — спрашиваю тихо.

Молчит. Не отвечает. Но его лицо говорит за него. Да. Вызов. Месть. Я вижу это в его глазах, в том, как он сжимает челюсть, как его взгляд становится холоднее.

Перевожу взгляд на море. На горизонт, где вода сливается с небом. Где-то там другой мир. Мой мир. И я всё ещё хочу вернуться.

— А есть способ вернуться в мой мир? — спрашиваю тихо. Голос звучит почти как шёпот. — Ты бороздишь Семь морей. Ты должен был слышать о тех, кто знает такое... мудрецах, ведьмах...

Капитан оборачивается, скользит по мне взглядом. Долго. Я чувствую, как он взвешивает слова, как решает, что сказать. Ветер касается его волос, и я вижу, как они шевелятся на ветру.

— Есть одна старуха на краю Мидеи, — произносит медленно. — Говорят, она видит то, чего нет. Но я не знаю, правда ли это. И стоит ли тебе искать то, что может не существовать.

Глава 14. Отплытие

Корабль оживает. Голоса, шаги, скрип блоков, короткие команды. Всё это просачивается сквозь стены каюты, и я сижу, прижавшись спиной к холодной деревянной стене, глядя в окно.

Бухта. Бирюзовая вода, белый песок, скалы, лес, спускающийся к самой воде. Это место, где впервые за долгое время я почувствовала, что могу дышать. Не как пленница. Просто как человек, который не умер. Интересно, увижу ли я его ещё когда-нибудь?

Дверь открывается резко, и входит Корвин. Тяжело дышит, взмок: волосы растрёпаны, на лбу блестит пот. Сбрасывает кафтан, стягивает рубашку через голову, не глядя на меня.

Взгляд сам скользит по его спине: мышцы двигаются под кожей, усталые, но сильные. Он не из тех, кто стоит в стороне, пока другие работают. Капитан, но он сам там, на палубе, вместе со всеми.

— Полей, — говорит он, склоняясь над тазом.

Кувшин в руках. Вода льётся тонкой струйкой, стекает по его спине, по плечам. Шрамы. Их много. Одни тонкие, как нити, другие широкие и грубые. Но один притягивает взгляд. На левом предплечье, глубокий, неровный, будто рваный. След от кинжала. Я знаю такие, видела на соревнованиях, когда люди приходили с прошлым, которое не хотели выносить.

Пальцы сами тянутся к нему, почти невесомо, как будто не я ими управляю. Касаются старого рубца, и подушечки пальцев чувствуют неровную, чуть более гладкую, чем остальная кожа, поверхность. Он вздрагивает. Рука отдёргивается, словно обожглась.

— Прости, — выдыхаю тихо.

Он не оборачивается. Стоит, наклонив голову, и я вижу, как напряглись его плечи, как замерло тело, ожидая, что я скажу дальше. Или не скажу.

— Откуда он? — тихо спрашиваю.

Не отвечает сразу. Берёт кусок мыла, трёт плечи, шею, не глядя на меня.

— Брат. Старший. Хотел меня убить, но я оказался быстрее.

Коротко, сухо. Как будто говорит о чём-то незначительном. Но я слышу эту глухую, зажатую боль, которую он носит в себе столько лет, что она стала частью его. Как этот шрам. Как этот взгляд, который он прячет.

— Я был изгнан из дома, — добавляет через паузу, и голос становится тише. — Мой отец сказал, что я ошибка.

Молчу. Не ищу утешительных слов, не говорю «всё будет хорошо». Это не поможет, и он не хочет этого слышать. Просто стою рядом, держу кувшин и жду. Наблюдаю, как вода стекает по его спине, смешиваясь с потом, с усталостью, с тем, что он не говорит. Он трёт лицо ладонями, проводит по волосам, откидывая их назад. Потом выпрямляется, берёт полотенце, вытирается.

Смотрю на его спину, на шрамы, на то, как движутся мышцы под кожей, и внутри поднимается что-то странное. Не жалость. Не страх. Что-то другое, о чем боюсь пока признаться себе.

Он надевает свежую рубашку, подходит к сундуку, открывает его и достаёт штаны: простые, мужские, широкие, из грубой серой ткани. Кидает их мне.

— Надень. На первое время. Хватит нервировать команду голыми ногами.

Ткань оказывается тяжёлой, прохладной, пахнущей деревом и солью. Смотрю на них, потом на себя. Всё ещё в его рубашке, которая доходит почти до колен, и ноги: босые и слишком заметные. Понимаю, что он прав: так ходить перед командой нельзя. Но у меня нет полного багажа одежды. Выловили в открытом море ни с чем.

Надеваю штаны. Они висят, болтаются на бёдрах, собираются складками на талии. Смешно. Неудобно.

— Есть иголка с ниткой? — спрашиваю, поднимая глаза.

Он достаёт иголку, катушку ниток. Кидает мне. Сажусь на край его кровати и начинаю ушивать штаны: отворачиваю края, стягиваю лишнюю ткань, чтобы они сели по фигуре. Пальцы двигаются быстро, привычно. Мама, когда я была маленькой, учила меня штопать, потом, когда стала постарше, учила перешивать, подгонять под себя. Она говорила: «Катюха, в жизни всё пригодится. И не только кулаками махать». Не понимала тогда. Теперь понимаю.

— Откуда умеешь? — спрашивает он, наблюдая за мной вполглаза.

Усмехаюсь, не отрываясь от работы, продолжая вдевать нитку в иголку, стягивать ткань, чтобы она сидела по бёдрам.

— Я всё же женщина, Корвин. И не только драться умею. Ещё и шить, и готовить…

Чувствую, как он усмехается. Не вижу, просто чувствую. Почти неуловимо, но знаю. Смотрит на мои руки, на то, как ловко они управляются с иголкой, как убираю лишнее, чтобы не было видно, что штаны были мужскими.

Когда заканчиваю, примеряю их снова. Сидят по фигуре, не болтаются, не мешают. Одёргиваю их, чувствуя, как грубая ткань приятно ложится на кожу.

— Мне нужно что-то из верхней одежды, — говорю, поднимая глаза. — Можно посмотреть?

Он кивает на сундук. Подхожу, открываю, копаюсь в вещах. Нахожу короткий жакет из плотной ткани, тёмно-синий, с потёртыми локтями. Достаю, примеряю: висит, как на вешалке. Сажусь обратно, распарываю боковые швы, стягиваю их, укорачиваю рукава. Жакет садится по плечам, по талии, и я чувствую, как он становится моим. Не чужим. Моим.

Вместо верёвки нахожу в сундуке тёмный платок, складываю его в широкую полосу и повязываю на поясе. Он держит всё вместе, не даёт ткани болтаться, и я смотрю на себя в тусклое отражение воды в тазу. Непривычно. Странно. Но в этом есть что-то правильное.

Поднимаю глаза и встречаю его взгляд. Он смотрит на меня. Молчит. И в его глазах что-то, чего я не могу прочитать. Не холод. Не оценка. Что-то другое. Тёплое, почти неуловимое.

— Я не хочу прослыть лентяйкой и дармоедкой, — говорю, и голос звучит ровнее, чем ожидала. — Можно я помогу в чём-то? Например, на кухне у Пита?

Он усмехается коротко, едва заметно.

— Спроси у Пита. Если он не против, то и я не против. И это не кухня, Катерина. Это камбуз.

Ловлю это слово. Запоминаю его звук. Кам-буз. Оно звучит как что-то настоящее: как будто я вхожу в их мир не через дверь, а через язык. Улыбаюсь краешком губ и поднимаюсь на ноги.