— Ну топай, топай, вредный старикашка!

Гера яростно и размашисто пнул траву вслед Леониду Марковичу, задевая пыль и камни широким носком кроссовки. Тяжелый угловатый булыжник отлетел и догнал плечо Леонида Марковича. Тот вздрогнул, схватился за больное место, обернулся, глянул на обидчика, заметался в панике и побежал в сторону дома как можно скорее.

Он не находил себе места, топтался из угла в угол, напряженно обдумывал произошедшее и беспрестанно поглядывал на запертую дверь. Но никто не приходил, никто не стучал и не вызывал на разговор. Поначалу он часто метался по первому этажу, мучимый тревогой и обидой, заглядывал за шторы, теперь плотно закрывающие окна и преграждающие путь солнечному свету, — там, снаружи, никто не являлся во двор. Привычный стук по стеклу заждавшегося Геры, как и его жизнерадостное и немного глупое выражение лица, исчезли из утренних и обеденных расписаний.

Леонид Маркович, съедаемый печалью и одиночеством, все чаще вспоминал Кешу. Вспоминал, как кот, будто чувствуя состояние хозяина, не покидал дом, не просился на улицу, торопился следом из комнаты в комнату, жался к ногам. Леонид Маркович присаживался на кухне или поднимался в спальню, где долго сидел на краешке незаправленной кровати. Безмолвно и мрачно уставившись на искалеченную водой фотографию Зои, он думал, что Кеша, будь он дома, присел бы рядом, борясь с дремотой, в каких-то своих звериных предчувствиях стерег и оберегал бы хозяина, сам не ведая от чего. Но пушистого друга забрали, и с этим тоже надо было как-то смириться.

— Как они могли решить, что я?.. Как им все это в голову могло прийти?.. — редко вырывалось из ноющей груди Леонида Марковича. В такие минуты он острее чувствовал комок в пересохшем горле и заставлял себя спуститься на кухню за стаканом воды. А в другой раз сидел неподвижно, сглатывая тоску, пока внутри не начинало неприятно ныть, давить, намекая на погибель.

Дни потянулись медленно и больно. Он был один, оставленный, забытый всеми, в покое и однообразии, как и мечтал раньше. Мечтал, но не ведал, что наступившее, просимое им окажется гнетущим, противным на вкус, совершенно несносным. Как справиться всякий раз с нахлынувшими и душившими эмоциями, он не знал. Болел грустью и беспомощностью. Не решался снова пойти к людям, объясниться заново, попробовать примириться, выпросить второй шанс.

Когда день уже смешался с ночью, а ночь покрыла все вокруг, он почти не вставал с постели, ничего не ел, не включал свет, не двигался. Наверное, Кеша в такой момент был бы единственным, кто заставил его редкий раз подняться, потому что непростительно бросить заботу о питомце. Порой Леонид Маркович подумывал завести котенка, но тут же возвращался к реальности — опомнившись, окинув взглядом свое положение и положение дел, понимал: идея плоха уже тем, что никто из сельчан не отдаст ему животное, пусть даже и некуда девать этих котят; лучше уж утопить или подкинуть в неизвестный двор, чем в добрые руки врага.

Кажется, прошли сотни дней и ночей в одиночестве и взаперти. Дом стал крепостью, неприступной и молчаливой, и одновременно тюрьмой, холодной и мрачной. Пространство обездушилось, пульс очага смолк, похолодел.

Порой, спускаясь в кухню за стаканом воды или скромным и быстрым обедом, Леонид Маркович всматривался в календарь, невольно вздрагивал от мысли, что многолетнее постылое было всего лишь одним днем. А ведь он так хотел, чтобы его оставили в покое, не заметили, не тронули, не потревожили в свой час. А теперь все это холодное молчание и отрешение походили на поветрие, бегство и прятки во время чумы, когда где-то вдалеке еще слышна жизнь, но на твоей стороне улицы болезненно выглядывают плакучие иссохшие вьюнки над дверью, тоскливо шелестят уставшие от солнца черемухи, падают на пол золотистые квадраты окон, отразившиеся в летних лучах. Грудь дома больше не колышется, вздымаясь и опускаясь от торжества и предчувствия жизни, она связана паутиной немоты и, боясь теперь уже осуждения и наказания хозяина, поддается, вверяется в объятия саморазрушения.

Один день. Два дня. Три… Счет становится беспричинным и бессмысленным. Смысла больше в сновидениях, которые укутывают и человека, и место. Плохо различимо время: то, которого всегда было недостаточно в нужный момент; то, которое останавливается во сне, чтобы мутное и неясное исцеляло беспамятством, закрадывалось горькой привычкой, нежеланием существовать в том, реальном мире; и то, которого, кажется, осталось еще на один дурной или добрый поступок — и скорее на дурной, если уж судить по неумело прожитому, по частоте и величине ошибок, по коллекции неудач и падений.

Он почувствовал себя загнанным в капкан зверьком, когда в дверь постучали. Стук оказался настолько пронзительным и неожиданным, как если бы острый луч прожектора ударил посреди слепоты в сонное лицо, нарушая тьму и тишину. Хотя способен ли свет нарушить тишину? Этот, видимо, был таким лучом. Настойчивым, множественным, дробящимся и дробящим сердце в мелкие щепки.

Леонид Маркович дернулся, но остался на месте. Он будто окаменел от неподвижности выпавших ему дней и мыслей.

Стук повторился. Его взгляд прояснился, сердце встрепенулось, заметалось в груди, смолкло, прижалось в угол и колотилось уже стремительно-ровно, словно не могло отдышаться после долгого забега.

— Открывайте, дядь Лёнь! Я же слышал, половицы скрипят! Я знаю, вы дома.

Это был Гера. Он узнал. Радостный ровный тембр, по-прежнему дружелюбный и участливый. Леонид Маркович представил его широкую улыбку, представил, как Гера сейчас ждет на пороге, топчется с одного края на другой, заглядывает в окна, подергивает ручку двери, хотя и понимает, что заперто.

— А вы знаете, что городские никогда не поймут сельской жизни до конца? — Кажется, он присел прямо на крыльце, опершись спиной о дверь или угол стены, где недавно свисали погибшие вьюнки. — Я вот сижу у себя дома на диване, телевизор смотрю, чай пью. И вдруг в комнату входит кот. Представляете, кот?! И это вовсе не мой кот. Я его и не знаю. А он идет как к себе домой, запрыгивает на диван, укладывается поудобнее, смотрит на меня нагло, просит чего-то. Знакомая ситуация, правда, дядь Лёнь? Вы-то соображаете, о чем я. Вы ж теперь свой, родной и кота вон приютили…

Лицо Леонида Марковича искривилось от непонимания. Он недоверчиво попытался разглядеть в этой то ли шутке, то ли глупости семечко истины, но получалось с трудом. Хотя где-то под ребрами кольнуло и занемело, раскачиваясь, заражая волнением и надеждой. Он еще мгновение не решался, а потом бросился, трясущимися руками приоткрыл дверь. Приоткрыл не полностью, всматриваясь в тонкую щель, щурясь от яркости и свежести, опасаясь обмана и не доверяя собственным догадкам.

Гера держал в руках Кешу.

— Сбежал он от вас, что ли? Как не заблудился, не знаю. Хорошо, что ко мне зашел, другие-то не знакомы с ним…

— Не от меня, — Леонид Маркович высунулся в щель, дрожащими руками схватил животное и заперся снова, продолжая разговор уже через закрытую дверь. — Не от меня, а от этого негодяя Петра сбежал!

Леонид Маркович крепко прижал к груди Кешу, закрыл глаза и присел с ним на пол. Избыток чувств снова вверг его в бессилие и немощность. Он тихонько заплакал.

— Молодец, молодец, — повторял Леонид Маркович, бесконечно поглаживая кота по голове. — Правильно, что вернулся. Я по тебе тосковал…

— А почему негодяя-то? Вам-то он чего сделал? — осведомился Гера, нарочно произнося слова громче, но Леонид Маркович уже не отвечал. — Ну ладно, как хотите. Я пойду, дядь Лёнь, если чего надо будет, зовите. Я позже зайду. Кстати, я бумагу съездил забрал — написали, что причина пожара — невыключенный электроприбор. Провод неисправный был… Вы уж нас простите, дураков… Особенно меня… Стыдоба-то какая, накинулись на вас, даже не разобрались…