Леонид Маркович привык объяснять ситуации, от которых следовало расстраиваться. Объяснять или отодвигать в сторонку, будто перешагнул маленький колючий сверток, прошел мимо — и проблема решена. Хотя на деле он чувствовал, что сильно привязался к коту и скучал по нему, как по родному.

Выходя за порог, Леонид Маркович подумал, что чувствует себя бодрее и радостнее, — у него была благая цель и даже зародилась неплохая идея, которой не терпелось поделиться. Он вдохновенно представлял, как обрадуются его друзья, как примут его задумку, выслушают и оценят порыв. Но лучше бы он последовал совету Дины и оставался дома до поры до времени.

— Ну ты даешь, етишкин кот! — возмутился Кузьма. — Мы от тебя такого не ожидали!

— Да не я это, говорю ж, — оправдывался Леонид Маркович. — Зато идея-то какая хорошая… Соберемся всем селом и выстроим библиотеку заново! Еще и лучше будет!

— Где выстроим-то? Кто соберется? Да ну тебя! Наворотил дел, а теперь «иде-ея», — Кузьма нарочито протянул последнее слово, безобразно скривив лицо.

— Иди в дом, нечего с ним разговаривать, — недовольно бубнила Алевтина, загоняя мужа внутрь и исподлобья посматривая на Леонида Марковича. — Чуть все село не спалил. Не ожидали мы от тебя, Леонид. Не по-людски теперь помощи просить, героем себя мнить. Ой не по-людски! Ну да что теперь, Бог тебе судья…

— А недостроенная администрация на краю села? Это брошенное здание мы и воскресим, — доказывал он Варваре, которая смотрела на него с укором и совсем не слушала. — Оно как раз у дороги, на перепутье, может, кто из соседних сел, из городских станет заглядывать.

— Ну зачем ты так? А? — Веки ее были красными и распухшими от слез. — Мы же с таким теплом наш книжный мирок создавали. Ну чем он тебе не угодил? Повздорили, пошумели, но рубить с плеча жестоко и неправильно, Леонид. Не о чем нам разговаривать. Иди домой.

Сердито махнув рукой, она поспешила в дом, даже не впустив Леонида Марковича на порог.

— Да вы знаете, сколько спасения было для нас в книгах? — кричала Агата. — Нет, вы же знаете! Вы же сами все слышали, своими ушами! Как вы могли так с нами поступить?

— Да не я это! — оправдывался Леонид Маркович. — Я даже не знал, что случился пожар, честное слово, Агата.

— Вы из тех людей, которые ищут счастье вокруг. А не понравилось что-то, так с глаз долой! А счастье надо искать внутри! С книгами надо было общаться, теплеть от их бесед, символы, подсказки выискивать. — От обиды она говорила все, что только могла подумать о каждой встрече, каждой произошедшей и неслучившейся ситуации.

Он понимал, что слова его звучат неубедительно, особенно после первых объяснений, попыток держаться, сносить колкие оговоры. Голос его уже не был уверенным и ровным, руки вспотели и дрожали, а волосы он сам растрепал, бесконечно поправляя их ладонью.

— Можно достроить новое брошенное здание администрации, а книги найдутся. Как говорят, если дело благое, то получишь больше, чем ожидаешь. Нужны книги — строй библиотеку. Вот мы и построим. И с книгами что-нибудь придумаем. Да у меня ведь их полно! Пожертвую новой библиотеке, хорошая же идея, — пытался донести он расстроенным сельчанам, но они отворачивались, закрывали двери, не желали слушать. Их мысли искали направление к человеку, который должен был ответить за содеянное, который разрушил и уничтожил крошечный светлый островок этого места. Быть может, все село существовало вокруг старенького дома с книгами, а теперь в центре — в груди — дыра, а по краям ожоговые пятна. И целый мир задыхается в дыму.

Дворы, заборы, калитки, скамейки и сады смотрели на него осуждающе. Собаки лаяли, боясь подпустить к крыльцу. Бесконечность дел переносилась во времени, чтобы не делить присутствия с оступившимся. Никто не хотел верить.

Он говорил, что нужно сплотиться и придумать, как возродить новое помещение для библиотеки, для сельских мероприятий. В одном из двориков встретил Гелю. Перед ней стояло ведро мелких садовых яблочек. Она неаккуратно очищала их от косточек и срезала почерневшие бока. Отвлекаясь и разрываясь между обязанностями и делами, Геля присматривала за Мишей, который строил нелепые башенки из песка, украшая верхушки камешками и одуванчиками.

Леонид Маркович решил, что она-то уж точно выслушает, не отвернется, поверит. Но ее гневный взгляд и тихий, переходящий на шепот тон напоминали змеиное шипение в момент готовящейся атаки.

— Вы хоть знаете, как нам дорого было это место? Мне дорого. — Она поглядывала в сторону внука, переживая, что он испугается ссоры. — Когда Мишка родился, я думала, что с ума сойду, сначала от отчаяния, что у дочери судьба не сложилась, потом от одиночества и свалившегося на меня груза обязанностей. Потому что, кроме меня, ей бы никто не помог. У меня же самой никого, вы понимаете, никого. Не сложилось счастье, так хоть дочке шанс дала жизнь устроить. Да я света белого не видела, только бесконечные пеленки, бессонные ночи и детский плач. Если бы Нина меня тогда не позвала в книжный клуб…

— Дина, — поправил Леонид Маркович.

— Что?

— Ее зовут Дина. Нина — ее сестра.

— Да что вы к словам цепляетесь! Хочет, пусть будет Ниной. Да хоть Екатериной Великой, ее право.

— Тоже верно, — виновато кивнул Леонид Маркович. — А Надежда в каком доме живет?

— Вы к ней даже не суйтесь, не вздумайте, — она решительно помотала головой.

— Почему это? Я уже от всех выслушал с лихвой, пусть и она свое слово скажет, — расстроенно произнес Леонид Маркович, осознавая, что хочет посмотреть в глаза каждого.

— У Нади муж, как бы помягче объяснить, строгий, в общем. Потому она тихая такая, бесцветная вся, собственной тени боится.

— Может, он строгий, но справедливый, — возразил Леонид Маркович. — Может, он меня и выслушает.

— Не выслушает, — оборвала его Геля. — Я однажды ее обнять хотела, так она так шарахнулась от моих рук. Будто ожидала пощечины, а не тепла. Мы тогда поняли, откуда у нее синяки то на запястье, то на плече, а то и хуже случалось. Хотя она долго нас уверяла, что невнимательная, неуклюжая, ударилась.

Леонид Маркович не нашел что ответить. Слова застыли у него в горле. Он опять почувствовал тяжесть и непосильную усталость. Будто ноша, от которой его избавляли травы и степи этих мест, возвращается. Будто каждый, кто рассказал ему о своей нелегкой жизни, непременно поделился не бедой, не словом, а неподъемным камнем, от которого не избавиться. И каждый словесный груз был отчасти знаком, прожит или прочувствован Леонидом Марковичем. В каждой истории он видел и собственную боль — где-то полностью погружаясь, утопая в воспоминаниях, где-то едва касаясь, но вновь ранясь и унося с собой жалящую частицу.

Он уже неспешно ковылял домой, когда его догнал взъерошенный Гера. Взгляд его был шальным, нездоровым. От сияющей простотой улыбки не было и следа. Гера размахивал руками, сокрушенно и взволнованно кричал, будто пытаясь сдержать в груди ураган, который, если не придавить, не запереть, вырвется и безжалостно выкорчует, разметает по округе деревья, дома и людей с червоточиной вместо сердца.

— Вы что, а? Вы в своем уме?.. А если б все село загорелось! У вас ум есть? Совесть, в конце концов?..

— А, и ты туда же, — устало и обреченно Леонид Маркович протащил слова, будто погибающую соломинку в водовороте обвинений. — Да не я это. Не я. Устал уже повторять. С чего вы взяли-то, что я на поджоги способен?

— Как не вы? Как не вы? Когда вы сами кричали, чтоб сгорело все синим пламенем? Мне эти, как их там, ботаники ваши сказали.

— Не припомню такого… Ну, может, и сказал, что с того-то? Сказать не значит сделать.

— Да ну. У нас в селе по-другому говорят: сказал, значит, отвечай за свои слова.

— Ну что мы тут, еще в детские игры начнем соревноваться, — возмутился Леонид Маркович. — Первое слово съела корова, или как там…

— Ага. Первое слово дороже второго, — укорительно передразнил Гера.

— Тьфу ты!

Леонид Маркович оттолкнул Геру, который мельтешил перед ним, преграждая путь. Поспешно, опасаясь наказания, он направился домой.