— Как хорошо, что у нас уже появляются какие-то символы и традиции, — радостно подытожила Агата, взяв из рук Леонида Марковича колокольчик, и с горечью добавила: — Жаль только, от нашей бывшей библиотеки ничего не уцелело. Хоть бы на память что-то…

— Как же не уцелело, — неожиданно взволновался Леонид Маркович. — Где же она…

Он заметался по комнате, побежал на кухню, потом в спальню, вернулся к ним, метнулся к камину, порылся в шкафу и, наконец, вспомнив, снова заторопился на кухню.

— Нашел! — радостно оповестил он, держа над головой книгу Николя Жоливо «Мой сад. Путешествие к себе». — Я взял ее еще в день нашего знакомства, а вернуть все забывал.

— Это библиотечная? — Дина аккуратно взяла красивое издание и пролистала наполненные глубокомысленными иллюстрациями плотные страницы.

— Одна-единственная уцелевшая книга… — Анатолий подошел к ним, присоединяясь к любованию ценным экземпляром.

— Она станет символом и началом, — подхватила Варвара. — Прямо как спасенное семечко, из которого теперь возродится пышное яблоневое деревце. И все мы вместе его сбережем.

— Ну вы даете, дядь Лёнь! — усмехнулся Гера. — Получается, человек, который не вернул книгу в библиотеку, спас эту самую книгу. А мне, когда я в школе учился, за такое подзатыльник отвесили бы.

Воспоминания — это то, чего никогда не существовало, но их можно воскресить. Всеобъемлющие, точно стремительная воронка в горловине черной дыры. Неподвластные пониманию и скрывающие разгадки в невидимых разломах, покрытых пластами мутных водных масс, подобно Бермудскому треугольнику. Воспоминания не имеют плотности, цвета, веса и формы, но принимают любые обличья, окрашиваются во всякие оттенки и заполняют всевозможные пространства расползающихся сердечных трещин, стоит только дотронуться, всколыхнуть, обернуться…

Воспоминания подобны песку. Безжалостно ускользают, просыпаясь сквозь трещинки глиняных сосудов. Тонкие, едва уловимые песчаные полотна в мгновение пропадут из виду, подхваченные ветерком и растерзанные им. Сосуд будет наполнен снова, и снова, и снова… Песчаные нити продолжат рваться наружу сквозь острые щербатые дырочки. Но сосуд никогда не опустеет, его шепот не стихнет, а трещины не зарастут, чтобы больше не дать песку тревожить больную почву.

Воспоминания подобны воде. Не вовремя бурлят, пенятся, вздымают и безжалостно топят в своих пучинах заветные суда. Разыгравшаяся буря неподвластна ни сердцу, ни разуму. И только когда погибнет последний истерзанный луч света, когда обрывки и обломки сдавшихся чувств прибьются к уставшему берегу, когда рана до краев наполнится солью, зашипит, стерпит в очередной раз и вновь остынет, тогда муть спадет, и в воде прояснятся успокоение и надежда. Но ненадолго — до следующей схватки с обрывками прошлого.

Воспоминания подобны семени. Волей судьбы брошенное неловким движением семечко прорастает, крепчает, вонзается извивающимися корнями, дырявит острыми ветвями грудь. Выкосить или залить ядом не получится. Где-то останется нетленный росток, удержится за сердечный край, размножится заново. А в другой раз, когда это необходимо, засеять душу воспоминанием не получится. Капризное зерно не в каждом приживается, но если уж поселится, то не отбиться, не избавиться.

Порой люди боятся, что их воспоминаний меньше, чем того требует Бог, душа или что-то еще… Неизвестно, чем измеряется глубина пережитого, но память знает, насколько объемными и увесистыми должны быть последствия. Поэтому, откликаясь уже не в людях, точнее не только в людях, воспоминания становятся памятью природы, мира и даже Вселенной.

— Леонид Маркович, дорогой, могли бы вы поторопиться. Мы так до обеда не соберемся, а там такое пекло начнется…

Варвара Степановна подгоняла Леонида Марковича, следовала за ним по пятам, вздыхала и сетовала на убегающее время.

Он нехотя собирался, метался из угла в угол, толком ничего не совершая, изображая больную забывчивость и рассеянность.

— И чего я там не видел? — ворчал он. — Кешу вот как я оставлю? А? Кто за Кешей-то приглядит?

— Ничего вы там не видели, — с нетерпеливой радостью в голосе заканчивала его фразы Варвара. — А с Кешей за пару часов ничего не случится.

— С собой, может, его взять?

— Ну возьмите с собой.

— А вдруг дождь пойдет?

— Да какой дождь! Весь август пекло невыносимое.

— А если он сбежит? Потеряется?

— Ну не берите.

— Как же быть… Как быть…

Пока Леонид Маркович сопротивлялся и не принимал неожиданное известие о поездке на озеро, Варвара Степановна по-хозяйски прибирала беспорядок на кухонном столе, оставленный после завтрака. Расшторивала окна, поливала поникшие герани и декабристы. Уговоры и сборы длились слишком долго, и Гера, который должен был дожидаться их дома, решил забежать сам, предчувствуя, что заминка неспроста.

— Дядь Лёнь, ну все на озере уже, одни мы остались, — с неизменной улыбкой на лице и заботой в голосе укорил Гера.

— Что, прямо все?

— Конечно. Такое событие. Каждый год собираемся смотреть.

— Ладно, иду я, иду, — пробормотал Леонид Маркович, прижал Кешу к груди, а потом усадил его на вязаный коврик у камина. — Ты, дружок, охраняй дом, — наставительно наказал он.

Они вышли и направились за двор, минуя мостик и луг. Касаясь пышущей жаром листвы. Изнемогая от пекла и отмечая в другой раз не выходить в жару без головного убора, сокрушаясь на забывчивость.

— Еще за Аленкой зайдем, — переменившись в лице, серьезно добавил Гера.

Леонид Маркович с жалостью и упреком взглянул на него.

— Да ладно вам, дядь Лёнь, — Гера будто отмахнулся от взгляда словесными оправданиями. — Я уже все понял и принял.

— Правда?

— Правда. Так, только по-дружески предложил подвезти.

— А она что?

— Согласилась. Только спросила, можно ли поедет не одна.

— А ты что?

— А что я? Сказал: «Конечно».

— Так она что же, с бабушкой поедет? У той ведь давление, давно никуда не ходит, — взволнованно вставила Варвара Степановна.

— Сомневаюсь, — мрачно отрезал Гера. — Я машину Петра не видел, но он каждый год приезжает на цветение лотосов. Видимо, в этот раз на автобусе в Сагибово добирался.

— Не может быть! — Варвара Степановна решительно замотала головой. — Не такой он человек. Такие, как он, комфорт ценят, роскошь, чистоту, в конце концов. Ни в каком автобусе, так же как и в твоем захудалом уазике с запачканным салоном и твердыми креслами, он бы не поехал.

— Ну, кто его знает, — с надеждой вздохнул Гера, опуская взгляд под ноги, мысленно теряясь в бесконечных зарослях клевера и осоки.

— А вообще, я как-то мимо шла и разговор Аленкиной бабушки слышала. Он им в почтовом ящике лекарство оставил. Как я поняла, Аленка его раз в месяц просила об услуге, а в этот раз он не зашел, денег не взял, не сообщил — в ящик кинул, и все. Они расстроились, что отказался в следующий раз помогать.

— А я на что? — возмутился Гера. — В аптеку, что ли, не заеду?

— Ну, там по рецепту какое-то. Старушке каждый раз за бумажкой в город тяжело мотаться, в очередях сидеть, а Петр вроде как и без документов мог купить.

Гера ревниво прыснул, понимая, что дело в другом и встречи их случались совсем не поэтому.

У машины их ждали Геля с Мишкой. Мальчик недовольно хмурился, то и дело поправляя панамку, которая держалась за подбородок резинкой. Панамка норовила свалиться на пыльную землю и остаться незамеченной и брошенной. Уставшая от капризов бабушка сдвигала панамку обратно на лоб, идеально ровно и безукоризненно, будто на озере существовал панамочный фейсконтроль.

— Заждались? — Гера кивнул им и открыл двери авто. — Усаживайтесь. Я за Аленкой схожу. Быстро.

Он умчался, но пассажиры, кроме ребенка, не спешили занять свои места в душном, нагретом солнцем салоне. Да и любопытство одолевало каждого из них: взъерошенный, спешащий во двор напротив Гера выглядел бойко, будто готовился помериться с врагом силами. Расправив широкие плечи, выгнув и без того показательно могучую грудь, он богатырем остановился у низенькой калиточки, крикнув в сторону дома, будто нараспев: «А-ле-на-а-а!»