Леонид Маркович думал о том, что в жизни его слишком много несправедливости и горя и что плакал он в последний раз, когда Зоя оставила его: нет, не во время траурных приготовлений и даже не на кладбище. Соседи тогда, провожая взглядом его поникшую фигуру, наверное, судачили, что он бесчувственный и каменный, раз так спокойно перенес утрату. Но это спокойствие рассыпалось, стоило ему оказаться в пустоте и тишине собственной квартиры, где до того долгие годы все оживало, дышало, пело, имело смысл только потому, что она была с ним.

Одиночество, в котором ты остался вдруг, будто кривое зеркало: с издевкой смотрит, уверяя, что реальность такова и неизменна. Хотя ты-то знаешь, что рядом опустевшее место, что ладонь больше не сжимает руку покинувшего тебя. Ты будто стоишь перед открытой дверью, ждешь, что сейчас кто-то войдет из темноты, но фонарь над крыльцом не загорается, пустота и тишина остаются на своих местах, а сам ты не решаешься сделать шаг, потому что поверить и принять обстоятельства больнее.

Леонид Маркович откинулся на спину, и ничего не было вокруг, кроме перешептывающихся колосьев, стрекота насекомых, жалобной и однообразной песни кукушки, тотчас подхваченной и передразненной сорокой, и провисшего серого неба, которое становилось пурпурным и мрачным по краям, вбирая в себя вечерние пасмурные краски сумерек.

— Батюшки мои! Да как же это? Что же это делается?

Геля кричала в такт остальным, вскидывала руки, растерянно кутаясь в цветастый платок, который догадалась схватить впопыхах и накинуть на плечи, прикрывая тонкие бретели потускневшей ночной сорочки.

— Пожарных вызвали? — кричал кто-то из толпы.

— Вызвали-вызвали, — отозвались в другом краю.

— Давно уже вызвали. К нам пока доедут…

— Хоть бы на дома не перекинулось…

— Да не должно. Здание, слава богу, в центре стоит, к дворам не примыкает…

— Полыхает-то как…

— Неужели поджог?

— Ну не само же!

— Да кому оно понадобилось? Сто лет стояло, взять нечего… Проводка, наверное, старая, само загорелось…

— Как же, само! Нашелся, видать, тот, кому помешал наш Дом культуры…

Геля растерянно осматривала толпу. В суматохе заметила Варвару, за ней Агату, Надю и Нину и обреченно направилась к ним. Анатолий вертел головой по сторонам, будто разбуженный филин, в испуге пытающийся разглядеть причину атаковавшей его тревоги. Он что-то бормотал о поджоге.

Люди вокруг бегали, суетились, кто-то таскал ведра с водой или песком, будто это могло помочь; кто-то просто стоял и глазел разинув рот. Все члены книжного клуба, кроме одного, кучковались в сторонке, наблюдая, как огонь пожирает старенькое здание, внутри которого теперь погибали библиотека и целый мир, сроднивший их, наполнивший смыслом дни, дарящий ускользающее и необъяснимое, что исцеляло и отмеряло каждому силы.

За чернеющими и лопающимися стеклами им мерещились малочисленные книжные полки: языки пламени жадно скользили по хрупким томикам, обгладывали беззащитные издания, взвивались до потолка, обдавая жаром пространство и закручивая гарью место, ставшее живым сердцем маленького села. Сагибово задыхалось. Агата и остальные смотрели, как умирает и перестает биться их другая жизнь. К утру этот крошечный деревянный островок должен был обратиться в пепел. Агата закрыла лицо руками и заплакала. Анатолий приблизился и бережно обнял ее, все еще не в силах сказать связное и внятное.

— Куда дуля — туда дым, куда дуля — туда дым. — Дед Ибрагим топтался вокруг толпы и всего действа, как безумец повторяя дурацкую поговорку и тыча в полыхающее бедствие нелицеприятные жесты.

— Кто?.. Кто это сделал? — опомнившись, прошептал Анатолий. Он сдвинул очки и потер покрасневшие от дыма глаза. В круглых перепачканных линзах отражался пожар.

Гера, который метался с ведрами, случайно толкнул стоящих в обнимку и чуть не сбил их с ног. Он мельком услышал бормотание Анатолия и будто осознал, что у произошедшего есть виновники. Гера остановился, смотря на их встревоженные догадками лица, и приготовился слушать.

— Разве у этого сарая были недоброжелатели? — тихо спросил он.

— Недоброжелатели? — переспросила Агата, отпрянув от Анатолия.

— Врагов, может, и не было, — вмешалась Варвара, — но кое-кто сегодня был крайне зол на всех нас, ругался, крушил все вокруг, дверью хлопнул!

— Варвара, ну что ты говоришь, ничего он не крушил, — Агата понимала, к чему клонит Варвара, но не решалась до конца встать на защиту «виновника». — Повздорили немного. Не о чем говорить, по-моему…

— А как он дверью хлопнул, — Геля подступила ближе и понизила голос. — Я аж вся вздрогнула от удара.

— И в конце сказал что-то такое, будто пожелал, чтобы все сгорело, — неуверенно подытожила Нина.

Все они смотрели на Геру, будто он что-то решал в этой ситуации и в этой беседе. А он слушал их и вспоминал личные ссоры и неприязненные беседы с Леонидом Марковичем.

— Ясно, — протянул он, утвердительно кивая. — Я знаю, кто поджег. Знаю, — Гера говорил все громче, в конце совсем переходя на крик. — Проклятый старик! Он! Кто же еще! Ему тут все было не так! Везде он вмешивался, всюду свое слово вворачивал!

Оставляя позади и пожар, и рассыпающуюся толпу, и осиротевший книжный кружок, Гера разъяренно мчался к дому Леонида Марковича. Он не знал, что скажет ему, не знал, что собирается сделать, — он был зол до глубины души на дурной и непонятный поступок. Гера с трудом усмирял гнев, от которого ладони сжимались в кулаки, а грудь обдавало жаром. Он нуждался во встрече, в которой ему, по собственным душевным заключениям, положено было первое и решающее слово.

В окнах наверху горел свет, входная дверь была заперта. Гера долго и упорно стучал, кричал, обходил дом кругами и колотил в окна. Никто не открывал, не подавал признаков жизни. В ответ лишь тишина слушала его, смотрела бездонными глазами через широкие стекла первого этажа, молчаливо и беспомощно пожимала плечами.

— Струсил. Прячется, значит. — Гера присел на крыльцо, опустив перепачканные руки. — Что ж, ладно. Все равно каждый свое получит.

Он вытер вспотевшее лицо тыльной стороной ладони и пошагал обратно — к людям. Там он еще мог быть чем-то полезен. По крайней мере, надеялся, верил, что все еще можно исправить. Так его учила мать: и в детстве — не наказывая, но поучая за дурные поступки наставлениями и моралями, в которых суть — дурное нужно и можно исправить, что бы ни приключилось, что бы ни натворил сам; и потом — когда детство кончилось и он узнал горести взрослой жизни.

Когда отец его свалился с инсультом, а потерянное время в ожидании скорой утекало безвозвратно, оставляя тяжелейшие последствия, мать верила, учила верить и упрекала за уныние, за неумение видеть главное. Она одна тогда искала пути и решения, одна сделала все, что было ей по силам. Верила даже в глупости, в деревенские сказки — заговоры и отвары из ковыля. Гера не верил, но поддерживал и выполнял любые поручения. И загаданное, выпрошенное чудо случилось — глава семейства тогда пришел в себя.

Почему же теперь у Геры все не ладится: ни с любовью, ни с людьми, в которых он верит? Почему люди, которым он помогает, которых считает друзьями, на деле оказываются мерзавцами, предателями, способными на поджог? Ведь теперь он стал сильнее, повзрослел и многое понял. Теперь он, кажется, научился видеть главное — или еще нет?

Когда он открыл глаза, то с трудом осознал, где находится. Леонид Маркович осторожно поднялся, отряхивая с себя траву, пыль и насекомых. Он замерз, а спина ныла от долгого лежания на твердой земле.

Леонид Маркович посмотрел на небо, огляделся, пытаясь хоть немного понять, который час. Небесная тьма подсвечивалась густым туманом или дымом. Воздух был смешан с предрассветным влажным холодом и горьким привкусом прогоревшего костра. Дышать было тяжело, муторно.