Замечая его взгляд, полный ненависти к обидчику и разочарования от собственного бессилия, она брала его за руку и говорила что-то успокаивающее. В ту предпоследнюю встречу она сказала, чтобы он был добрым.

— Ты хороший мальчик. Я верю в это. Очень сильно верю. И не потому, что ты мой сын, нет. — Ее взгляд наполнился такой болью и тоской. — Ты не такой, как твой отец. И никогда не должен становиться таким. Ты должен быть добрым. Должен помогать людям. Даже в самых мелких, незаметных моментах будь хорошим. Верь в добро.

И он верил и помогал. Уступал места, переводил через дорогу, помогал старикам донести тяжелые покупки или соседям в бытовых неурядицах. «Золотые руки», — хвалили все вокруг, потому что чего он только не делал. Знал и умел практически все. Кроме помощи собственной матери. Как уговорить ее уйти.

Однажды он снова набрался смелости и постучал в родительскую дверь. Вероятно, был опьянен и воодушевлен тем, что получил высокие баллы на экзамене, что поступил в техникум, и не просто поступил — сам ректор заметил и похвалил его. Леонид подумал, что может если не все, то многое. И изменить кого-то, чей-то выбор, чью-то жизнь — тем более. Но это был один из неподходящих моментов. Он не смог сдержать себя, ворвавшись в квартиру в разгар пьяной драки. Соседи вызвали милицию. Леонид сам подписал заявление. Отца забрали.

Это был единственный случай, когда мама пришла к ним с бабушкой. Она нервничала, плакала, просила забрать заявление. Обвиняла сына в том, что он поступает так, как ему не следует, и окончательно погубит отца, которому на самом деле нужны ее помощь и забота.

Больше они не виделись. Он забрал заявление. Жизнь продолжилась по намеченному сценарию. У него появилась студенческая компания, в которой он, насколько мог, весело проводил время. Однажды после дискотеки они возвращались в общежитие знакомым маршрутом — через родительский двор. Остановились покурить, присели на деревянных лавках. Его друзья даже не знали, что долгими вечерами, сидя вот так же лицом к дому, он наблюдал в широких окнах второго этажа жуткие картины.

— Кто у нас сегодня «полный»?

— Сейчас Витек угощает.

Один из парней раздал сигареты, кто-то из компании похвалил марку, которая оказалась чуть дороже, чем они ожидали.

— Леонид, угощайся, — с легкой усмешкой парень протянул сигарету.

— Не курю, ты же знаешь, — отмахнулся он, не отрывая взгляда от вспыхнувшего в злосчастной квартире света.

Еще не совсем стемнело, но в наплывающих сумерках окошко с коротенькой занавеской походило на ширму кукольного спектакля. Герои и их драма озарялись и представали посторонним как на ладони. Яркие главные роли отыгрывались так, будто были отрепетированы до разрыва сухожилий, до кровавых мозолей, до охрипших голосов.

Только финал в этот раз был переписан.

Он так и не понял потом, зачем мама залезла на стол и встала на окно. Наверное, хотела напугать отца в порыве гнева и обиды? А может, ей так надоела эта драная, изъеденная молью занавеска, что она решила сорвать ее? Сорвать немедленно, не теряя ни минуты. Она так и упала на твердый асфальт под окнами — спиной к сыну, сжимая в руке проклятую штору, оповещая зрителей об окончании спектакля.

Он мысленно бросил тяжелый камень далеко в шуршащие волны ковыля и прошел еще немного, прислушиваясь к торжествующему оркестру из сверчков и звонкоголосых птиц.

Второй камень был тяжелее, но не такой горячий. Да, он давно остыл и мог бы не утяжелять карман своим присутствием. Но что-то говорило Леониду Марковичу, что и этот груз он должен нести дальше, и больной довесок продолжал занимать вверенное ему место, словно важный кирпичик целого полотна.

Этот камень был о его супруге. О той, с кем он прожил недолгую, но счастливую жизнь. Да, это было лучшее, что Бог отвел ему. Но Леонид Маркович продолжал следовать совету мамы — быть для всех добрым и помогать людям решать их проблемы — и собственноручно разрушил свою жизнь.

Леонид Маркович почесал покрасневшие глаза — дать волю слезам он не мог. Это было бы слишком глупо и бесполезно. Он подумал, что дурных воспоминаний на сегодня достаточно и пора бы вернуться в дом.

И хотя прогулка отчасти облегчила его душу, он вдруг почувствовал, что ему не хватало собеседника. Впервые он хотел бы переживать свою боль не так, не в одиночку. Но доверить кому-то свои чувства — это не по-мужски, да и стыдно для старика. Впрочем, собеседника, который был бы безмолвен и не стал бы докучать советами и излишней жалостью, не существует, подумал он.

Леонид Маркович не спеша возвращался, рассматривая окрестности. Думы и тяжкие воспоминания оставались позади, отпускали его. Он подметил, как душисто пахнут густые травы и как громко жужжат и стрекочут пчелы и сверчки.

Раздумья о красоте этого места вытеснили накативший вдруг голод и мысли о сырокопченой домашней колбасе, которую Гера принес утром и которая так пахла пряностями.

Леонид Маркович сглотнул слюну, заполнившую рот, и зашагал чуть быстрее. Свежий воздух этого места возбуждал аппетит, точно в давние времена, когда он еще питался не только фастфудом.

Прогулка явно пошла ему на пользу. Он уже строил планы на остаток дня: это были мелкие дела, больше бытовые, но почему-то ему хотелось управиться с этой долей рутины, а не сидеть весь вечер перед телевизором, как было последние несколько лет.

Колокольчик стукнулся о деревянные половицы, неприятно звякнул и замолк. Леонид Маркович вздрогнул, разбуженный резким звуком.

— Ах ты ж поганец усатый… — Массой неуклюжих движений он расталкивал и высвобождал себя из объятий мягкой постели.

Кот сидел на прикроватной тумбочке, нагло глазел на нового хозяина и размеренно мотылял хвостом то в одну, то в другую сторону. Фотокарточка и колокольчик были сметены прочь в первую же секунду игривого происшествия. Вязаная салфетка скомкалась и потихоньку скользила к краю.

— А ну, брысь! — Леонид Маркович поднял колокольчик и со всей силы зазвонил, направив его в сторону кошачьей морды.

Кот неодобрительно мяукнул, наигранно облизнулся и, спрыгнув с тумбы, шмыгнул за дверь.

— Хорошая штука, — похвалил Леонид Маркович, спрятал колокольчик в нагрудный карман пижамы и восторженно похлопал по нему.

Когда он спустился на кухню, то разочарованно обнаружил, что питомец успел накуролесить и здесь. В груди болезненно заныло, и в доме будто стало душно. Леонид Маркович оглядел поле боя: по полу были разбросаны растерзанные газетные листки, грязные картофелины заняли хаотичные места на деревянных половицах, огурцы и редис разлеглись по столу, будто просыпанная шахматная партия.

Укроп и петрушка были надкушены, а на розовых боках редиски виднелись следы от кошачьих клыков. Огурцы он и вовсе выел до мякоти.

Пока Леонид Маркович стоял и смотрел разинув рот, кот спокойно пристроился у дубовой ножки обеденного стола, выгнул и потянул спину, зевнул и принялся усердно точить когти.

— Убирайся! Брысь! Хвостатый негодник! Вот я тебе сейчас по мусалам!..

Леонид Маркович бросился к коту, ожесточенно звоня в колокольчик. Кот в диком испуге рванул прочь. Не вписываясь в повороты, он, точно шальной, запрыгнул на столешницу, скользя, сгребая оставленные вафельные полотенца и сбрасывая на пол стаканы для воды, которые сушились на салфетке. Пугаясь уже шума собственных проделок, кот одним прыжком достиг маленького окошечка над раковиной и сбежал во двор.

— Вот же скарлатина лохматая, — заворчал Леонид Маркович, приставляя стул поближе к раковине и забираясь на него. — Ну ничего, теперь посмотрим, кто кого!

Он с трудом дотянулся до ручки окошка и захлопнул его. По задумке, кот больше не мог пробраться в дом, а значит, проделки пушистого разбойника отныне не побеспокоят Леонида Марковича. От осознания собственной изобретательности, сулившей долгожданную победу, он вдруг позволил себе рассмеяться, и смех его вышел хриплым и немного зловещим, точно у совершившего подлость пирата, хохочущего назло проигравшему.