— К вам? — растерялся Гера. — А, то есть и вы с ним…

— Ага, старые друзья, — ухмыляясь, закончил фразу Петр.

— Вот, значит, как? А я-то думал, и чего вы все ко мне со своими советами лезете, про любовь, про философию. А вы за него, что ли? — Гера уронил руки и, точно дикий, уставился на Леонида Марковича. — Я перед вами душу выворачивал, а вы…

— Да гори она синим пламенем… — Леонид Маркович хотел договорить «такая дружба», но не успел: Гера взбрыкнул, точно разъяренный и упрямый молодой телок.

— Ноги моей больше здесь не будет!

— Гера… Гера… успокойся… — все еще повторял Леонид Маркович в попытках ухватить воздух.

Гера резко стукнул кулаком по заборчику, отчего тот закачался, будто картонный, пнул колесо машины и, смачно плюнув на лобовое стекло, зашагал в сторону дома.

— Отдай кота, Петя? — умоляюще начал Леонид Маркович, едва проводив Геру взглядом и опомнившись. — Да зачем он вам? Здесь его дом. В городе ему не выжить.

— Да идите вы лесом, сельские дегенераты! — возмущенно отрезал Петр, небрежно сунул что-то в почтовый ящик, запрыгнул в машину и включил омыватель лобового стекла.

Леонид Маркович наконец заметил Кешу, который жался на заднем сиденье к окошку. Кот принюхивался, в волнении пригибал спину, прижимал ушки и в тревоге царапал велюровые накидки. Это было последнее неожиданное и всколыхнувшее чувство отчаяния видение.

Петр поехал восвояси, оставляя людям за спиной разочарование и пыль. Впрочем, пыль через минуту улеглась, а что насчет жизни — как принять и успокоиться, — ответов не было.

На душе кружила тревога, в груди ныло, голову сдавливала тупая боль, возникшая то ли от падения, то ли от пережитого в этот день. Леонид Маркович сидел молча, опустив взгляд ниже вязаных ковриков, скомкавшихся на деревянных половицах.

Он не мог перестать думать о Кеше, к которому, как оказалось, привык и привязался и с которым ему даже не дали попрощаться, не позволили успокоить, погладить, подержать на руках перед разлукой.

Мельком всплывали обида Геры и разговор, в котором он что-то не так понял, решив, что Леонид Маркович дружит с Петром, а Петр, получается, и был тем самым городским женихом Аленки. Теперь и Аленка, и ее бабушка, и соседи плохо подумают о них, ведь они с Герой не дали Петру ступить на порог невестиного дома, угрожали, гнали прочь, накинулись, каждый со своим упреком.

Так он думал, думал и совсем не замечал и не слышал беседы остальных. Не сразу очнулся, вырванный из глубины переживаний эхом — повторяющимся зовом Агаты.

— Леонид Маркович… Вы меня слышите? С вами всё в порядке?

— А? Что? — Он вздрогнул.

— Вы сегодня какой-то странный. Молчите опять. Мы рассказываем, что прочитали или начали за выходные. Вы что-то принесли?

Он вдруг вспомнил, как Кеша уселся на книгу, укрыл ее пушистым телом, верно, чтобы понаблюдать, как забывчивый хозяин вернется и будет ворчать, что пришлось лишний раз тратить силы, ходить туда-сюда — еще репей вечно прицепится к краям штанин, когда минуешь узкий деревянный мостик. Книгу он, впрочем, все равно не взял.

Оглядев присутствующих книжного клуба, беззаботно и радостно сидящих в кружке, болтающих и не знающих горестей, он хотел сказать, что забыл и пришел просто послушать их.

Но слова сами вырвались, и остановить их, удержать оказалось невозможным:

— Вы здесь опять о какой-то ерунде говорите… — Голос его полился протяжно и плотно, незнакомым тембром, прикрытым навязчивой хрипотцой, а взгляд совсем затуманился. Будто все вокруг, те, кто не познал, не прочувствовал его беды, были причастны и находились на стороне обидчика, а потому решительно определялись в ранг врага и виновника и на чистосердечные разговоры могли не рассчитывать.

Все смолкли. Непонимающе, но в ожидании ясности уставились на него.

— Даже не знаете, как нелегко бывает день за днем нести груз несчастий! И что мир не вертится только вокруг ваших этих бесполезных книжек! Как они могут здесь помочь? Побегут за машиной? Догонят? Дадут сдачи? Отберут украденное? Как?..

— Подождите-подождите, — Агата присела рядом и обняла за плечо. — У вас что-то украли? Успокойтесь. Объясните толком… Надо вызвать участкового. Что случилось?

— Ничего у меня не украли. Я сам, может, не свое взял…

Он все еще пребывал в странном волнении и непонимании, мог ли после всего считать Кешу своим питомцем или весь этот коротенький кусок лета был недоразумением, ошибкой, неверно истолкованным обстоятельством. Признаваться кому-то, рассказывать такое — смешно и глупо.

— Может, вам лучше домой пойти? Прилечь? Чаю попить? Как-то успокоиться, — растерянно протянула Варвара, раздуваясь при этом от важности и будто от обиды, точно конфликт относился к ней лично и задевал не хуже «груза несчастий», про который, как сказал Леонид Маркович, она вроде и не подозревала.

— Да ладно вам! — Анатолий попытался все уладить: подскочил, включил в розетку чайник, схватил с прогретого мармита блюдо с пышками. — Что такого могло произойти в нашем тихом, забытом богом селенье? Давайте сегодня начнем с угощений, заодно и поговорим… А книжки напоследок — на десерт оставим.

— У вас-то, конечно, ничего произойти не могло, — в сердцах кинул Леонид Маркович, вскакивая с места. — Только о булках своих да любовных романах думаете! Да ну вас! Бесполезное все! Сижу тут, время трачу…

— Ну зачем же вы так?..

— Вы бы поделились, может, вам полегчает…

— Конечно. А булки и книжки еще никому вреда не сделали. И очень, между прочим, целебное сочетание.

— Вот-вот…

— Да гори оно все синим пламенем! — бросил Леонид Маркович напоследок и хлопнул дверью, уходя.

— Чего это он? — вздрогнув от хлопка, испуганно спросила Геля, первой нарушив тишину, сковавшую пространство. — Может, случилось чего?

Но ответа не последовало. Сидящие отшутились плохим настроением, которое к старости будет мучить и их, да и ворчливость Леонида Марковича была не новостью. А что он говорил про украденное — видимо, по забывчивости положил вещь на новое место, а теперь мудрено найти. Геля, впрочем, пообещала зайти к нему позже, поговорить, проведать.

Сам же Леонид Маркович пребывал теперь в другой, новой тишине: беспокойной, колющей под ребрами, толкающей в плечо и зовущей метаться по комнате в неопределенности. Он прилег, уговаривая себя успокоиться, уснуть, чтобы поскорее преодолеть этот день. Но мысли вились и надоедали, как рой насекомых во дворе, хаотично вихляющийся потоками воздуха.

Они становились громче и невыносимее. Он поднялся, пошел вниз, по пути ворчливо произнося обрывки фраз, которые то ли про себя, то ли шепотом высказывал невидимому врагу, сопровождая их редким грозящим жестом указательного пальца для пущей строгости. На последней ступеньке он задержался и застыл в ожидании, оглядывая залу, — никого не было. Кеша, который обычно спал на тахте, ютился на маленьком коврике у камина или проказничал на кухне, теперь становился коротеньким воспоминанием. Оно зудело и ныло еле слышно, тянулось надеждой, что вот-вот, сейчас он проснется, выпрыгнет из-за книжных полок… Но нет — вокруг было сумрачно, зыбко, безжизненно. Тишина комнат прекратила свое дыхание, скрип и шепот. Все так, как сначала мечтал сам Леонид Маркович — ошибочно мечтал, неосторожно, глупо. Теперь воплощение этой мечты, как злобная усмешка, дразнило его и укладывало на плечи новый, невидимый груз вины.

Он вышел во двор, сомневаясь в своих силах. Ноги не слушались, спотыкались, но тревога не позволяла оставаться на месте. Он шел к степи неловкими, неосторожными шагами, запинаясь о зеленеющие верхушки кочек, натыкаясь на крапиву и надоедливый репейник. Не шел, а бежал, неспокойно плыл, будто оброненный в ручей сухой лист — ударяясь о края берега, задерживаясь у торчащих корней, чудом обходя острые каменные выступы. Дойдя до середины травного моря, он сел прямо на ставшую к вечеру прохладной почву. Уронил голову, закрыл лицо руками, впился пальцами в седые волосы, и… сутулые широкие мужские плечи редким подрагиванием выдавали слабость и последнюю побежденную крупицу колючей стойкости, все это время маскирующейся под личиной недовольства и недоброжелательности.