Леонид Маркович жадно глотнул холодного кваса, но чуть не ошалел от неожиданности — глотку обожгло, в голове помутнело, лицо обдало жаром.

— Это по моему личному рецепту, — шепнул, наклонившись к нему, Кузьма Ильич и тут же добавил встревоженно: — Не крепковато, не? Только Алевтине ни слова. Лады? Она со своими компотами и отварами шиповника меня в могилу сведет. А то было придумала сыворотку по утрам пить, то ли для молодости, то ли еще для чего, не помню…

«А это пойло тебя в могилу не сведет?» — про себя спросил Леонид Маркович. Он скорее закусил квас Кузьмы коркой хлеба и принялся за окрошку.

Все дружно и радостно беседовали, поедая щедрые и простые угощения Алевтины. Она радовалась и украдкой гордилась собой. Будто впопыхах вспомнила, что Кузьма «начал сырную», и принялась расхваливать мужа за умелость, мастерство и усердие. Особенно вспоминала, каким прытким на идеи, стремления и хозяйские воплощения он был лет так в двадцать. Да и она сама не покладая рук кружила по двору, как пчела, одаривая каждый его уголок хвалебными думами и неспелыми мечтами о том, как двор их превратится в завидный цветущий и плодоносящий чудесный островок.

— Да и все мы, сельские женщины, такие, — добавляла Алевтина поспешно, плавно кивая в такт мелодично составленной речи о былой молодости. — Ой, да не говорите, годы-то идут, а теперь тяжелее все дается, руки уже не те, поясницу ломит. Постоишь над грядкой час, а в себя потом приходишь два. Труднее, труднее вести хозяйство-то стало, но что ни говори, а только с возрастом понимаешь всю ценность, всю прелесть и сладость такого труда. Будто с первой морщиной приходит истинное осознание, зачем тебе дом и вся эта непосильная работа у его крыльца.

Разговоры лились, струились какими-то нагретыми на солнце потоками, будто повторялись не единожды, переносились со двора на двор, пересказывались из уст в уста, из села в село, как важная часть фольклора. Как незыблемое и недосягаемое до поры, но заражающее, прорастающее в груди в свой назначенный судьбой и возрастом срок.

— Ежевика-то завязывается уже.

— Угу, и малина со смородиной. Завязываются, только спеть начинают.

— Помидоры цвет набрали.

— Огурцы-то подвязала?

— Подвязала. Давно уж. Они уже и усы пустили. Правда, только с одной стороны, а с другой — так и стоят, непонятно чего ждут. Семена плохие, невестка покупала, рука у нее тяжелая. Надо было самой.

— Жара невыносимая. На улицу не выйти. Жара и мошкара проклятая.

— От пуха лицо чешется. Тополь в этом году поздно цветет.

— Картошка скоро зацветет. Я девятого сажала. Все выходные провозилась. Алевтина, вы когда посадили?

— Первого — только май на календаре нарисовался, сразу и высадили. Уже окучили.

— Смотрю, клубника и у вас не приживается. У меня только земляника, скромно так, небогато растет. И то ягоды не красные, а какие-то все бледные, белые почти. Но сладкие, прямо сахарные.

— Ой, да клубника старая у нас. Она же три-четыре года всего плодоносит. Я от молодняка не отсеяла, забыла. Этим летом уж ягоды с молоком не попробуем. Теперь до осени придется ждать, а там вырву к чертовой матери.

— А у меня батун совсем повывелся. В августе забыла посеять. Думаю, попробую весной, только без толку — тонкий, как волосок, растет.

— Батун в сентябре сеют.

— Да знаю. Забыла. В конце августа снова посажу. А этот — весенний, думаю, и к следующему году не порадует.

— Ой, а у меня кошка окотилась.

— Опять?

— Опять. Два черненьких и один белый.

— И куда ты их?

— Да никуда, кормлю.

— Я бы тоже оставила. Помню, когда маленькая была, бабка котят в ведре топила. А у меня рука не поднимается.

— А мои в соседнее село отвозили и в первый попавшийся двор подкидывали.

Пока женщины предавались разговорам на неисчерпаемые темы, мужчины с добрым аппетитом обедали, точно послушные воспитанники детского сада: молча, сопя, хорошо пережевывая пищу и неустанно орудуя ложкой или вилкой. Первое, второе и салат — по логике, конечно, полагался компот, но вместо него Кузьма незаметно подливал из-под стола квас.

Когда, по мнению Алевтины, разговорам, окрошке да жаренному с овощами мясу вышел час, она смолкла, махнула куда-то в сторону полотенцем, точно платком на прощание, сдвинула тяжелую пузатую супницу и поторопилась за пирогом с ягодами. По-хозяйски стряхнула с румяного бока выпечки нечаянно просыпанную муку и приказала мужу идти в дом за самоваром.

— Алевтина, ну какой чай? — скривился тот, наигранно выражая свое недовольство. — Опять ты поперек батьки в пекло…

— Иди, сказала! — строго рявкнула она каким-то не своим голосом, сдвинув брови. — Ишь, расселся!

Кузьма дернулся и затих. Виноватый и глуповатый взгляд его выдавал жене все причины странного поведения и раскрасневшегося до темно-бордового цвета, явно не от жары, лица.

— Алевтина, ну что ты, в самом деле, — попыталась разрядить обстановку Геля.

— Пойду лучше Леониду «сырную» покажу, — буркнул Кузьма и подтолкнул Леонида Марковича в плечо.

Тот чуть не подавился, но все понял, опустил ложку и поплелся следом.

В дальнем углу двора расположилось круглое, как купол, и широкое кирпичное строение. Оно напоминало печь, обмазанную глиной, но с продольным жерлом, похожим на просторный вход.

— Вон видишь, уже начал лепить, — Кузьма махнул в сторону «сырной». — Невелика, но все по моей технологии.

Он подошел и постучал по измазанным глиной неровным бокам. Набившиеся внутрь индюшки и утята, покряхтывая, вынырнули и помчались прочь.

— Вот заразы! А ну, кыш отсюда! — крикнул Кузьма.

Он размашисто пнул траву вслед дворовой птице, неосторожно запульнув тапку, точно бумеранг, которому не суждено было самостоятельно вернуться.

Леонид Маркович тихо посмеивался, наблюдая, как Кузьма скачет на одной ноге, возвращая обувь на место.

— Никогда ничего подобного не видел. — Леонид Маркович подошел ближе, заглянул внутрь чудной «печи» и погладил ладонью ее шершавые стенки. — И что, здесь сыр будет храниться?

— Ага. Так сказать, зреть, доспевать. — Кузьма окинул «сырную» гордым взглядом.

— Долго ты это все мастерил?

— Еще прошлым летом мог бы закончить, только материал уперли.

— Как это «уперли»?

— А так! Прямо из-под носа у меня стащили! Пока я в погребе на летней кухне ступень ремонтировал. И далась Алевтине эта доска. Сто лет со скрипучей жили, а тут заладила: «Переделывай! Переделывай!»

— И что, не нашли вора-то? Не узнали кто?

Кузьма усмехнулся и важно потер усы.

— Сразу видно, что ты городской. Не привык еще к сельской жизни. Село — это такое место, где тебя ночью пьяного все заметят и судачить потом будут всей деревней еще месяц, а то и год. А когда днем из-под носа сперли рулон сена или еще чего — этого никто не увидит.

— Свои же, получается? Раз все тишком произошло, — возмутился Леонид Маркович, точно обижаясь на ситуацию, к которой сам он не имел никакого отношения. — И что же, теперь ходят и в глаза тебе смотрят, будто ничего и не было?

— Да какая разница, — закряхтел Кузьма, пробираясь ближе к забору через сваленные в кучу остатки строительных материалов. — Я тут от Алевтины квас припрятал. Во, нашел. — Он отряхнул с майки грязь и протянул пластиковую бутыль с сияющим, точно янтарь, пойлом. — Этот, кажется, покрепче будет…

Леонид Маркович, познакомившись уже с напитком Кузьмы, хотел было придумать отмазку, чтобы не пить, но растерялся. На помощь подоспела Алевтина. Она бежала к ним растрепанная и растерянная, смешно перепрыгивая через взрыхленные грядки.

— Кузьма! Кузьма! Там это, Ибрагим… Ибрагим пришел. — Она остановилась отдышаться, уставилась на бутыль, зарделась теперь уже не от волнения, а от злости. — А это чего? М?

— А, это? — быстро нашелся Кузьма, сунув квас Леониду Марковичу. — Вот, угостил товарища. С собой ему на дорожку… Ну а что, хороший же квас…

Леонид Маркович смотрел то на них, то на бутылку и не знал, что сказать. Он чувствовал себя мальчишкой, которого поймали на месте преступления, хотя на самом-то деле ничего ужасного он не натворил.