Тополиное семя меж тем щедро разлеталось по округе. Прикрывая травные островки, укладываясь по берегам тропинок, утепляя деревья и кустарники. Больше всего пушинок набилось в колючих ветвях елочек. Тополиный пух застрял, запутался, наживился ветерком на зеленые иглы, будто самый настоящий снег.
«Летний снег», — подумал Леонид Маркович, вспоминая, как мальчишками хулиганили во дворе: чиркнув спичкой, подпалив пушистое облако на тротуаре, бежали за дымящейся змейкой, ползущей дальше и дальше, пока вся пуховая поляна не вспыхивала.
Он снова спокойно предавался мыслям и воспоминаниям. Прогулка уже не казалась Леониду Марковичу неловкой и глупой затеей. Он понемногу привыкал кивать в знак приветствия выглядывающим из окошек или из-за кривых заборчиков старушкам и старичкам. Не кричал гневно вслед пробегающей мимо собаке, которая, завидев его, делала попытки сблизиться: подбежать, обнюхать, радостно подпрыгивать, хватая за штанину, и бесконечно вилять хвостом.
Жизнь в селе таяла медленнее, чем в городской суете. Здесь она была вся на поверхности, на ладони, обнажая всякие свои смыслы и мелкие радости, затрагивая тебя всего и сразу. В городе ты лишь мельком мог услышать звонкое птичье пение наперебой, во всем его наряде, будто у пестроперого певца генеральная репетиция перед важным концертом. В городе солнце прячется за серостью облаков, а то и вовсе, не касаясь тебя, мелькнет лучом в окошке — обыденность и не имеющая ценности природная деталь, как и все остальное. Здесь же, в крошечном уголке, укрытом природой, все по-другому, и что ни день, то прикосновение к жизни. А солнце светит так, будто оно и есть главный вещатель сельской жизни — и в каждый час по-своему, в каждый миг по-особенному: на заре солнцу положено полыхать пожаром вдали, но холодным, ускользающим; на закате — закатиться за озеро или утонуть в степи среди трав, оставляя иссиня-черные пятна на горизонте, а в душе прохладу и покой; посреди дня солнечные лучи растворяются в воздухе, нагревают его, и ты, будто пирог, томишься от печного жара и не можешь дождаться, когда же остудится день; а в редкие минуты, разные, странные, солнце светит из бутонов цветов, из журчания ручьев или озера, из тяжелых, усталых медовых ароматов дворовых трав — оно, будто напитав все вокруг, излучается, отражается, множится их живой прелестью.
Леонид Маркович ступал медленно, тихонько, шел так, как идет человек, не спешащий никуда. И хотя у него и раньше забот особо не случалось, он замечал за собой тревожную спешку шага, нарочную торопливость. Теперь же симптомы и побочные действия прежней жизни понемногу отпускали.
Кузьма встретил его у ворот. Он стоял, держа руки в карманах затасканного трико с вытянутыми буграми на коленях, курил сигарету, зажав ее в зубах, и качался на ступнях вперед-назад. Увидев Леонида Марковича, Кузьма сделал последнюю затяжку, бросил окурок и усердно затоптал его, выдохнув напористое облачко дыма в сторону падения, а потом потер руки о майку и протянул правую Леониду Марковичу в знак приветствия.
— Алевтина шибко ругается, что курю на дворе, — начал он вместо «здрасьте», покачав головой. — Говорит, дым в окна лезет. Все ей воздуха на свежем воздухе не хватает.
Он усмехнулся.
Леонид Маркович понимающе кивнул, хотя сам и не курил.
Кузьма Ильич пригласил его во двор, к столу под яблоней, где подоспевшие заранее его добрые знакомые уже вели оживленные беседы о наболевшем, будничном и важном.
Варвара Степановна, не дожидаясь остальных, хлебала окрошку вприкуску с внушительным ломтем хлеба, будто отломила полбуханки, а не отрезала тонкую краюшку, как полагается.
Они с Алевтиной и Гелей живо обсуждали урожайность:
— У яблонь-то в этом году какой богатый цвет!
— Да… А пчел сколько!
— Ой, много пчел! Нет-нет, да и цапнет, зараза!
— Не говори. А черемуха как разрослась…
— Я-то сухие ветки еще с мая обрезала…
— Акация за двором вся осыпалась…
— Жимолости много.
— Много, в этом году большой урожай. Только никто рвать не хочет. Я своим уж сколько раз в город звонила — не хотят приезжать, ничего не надо. Все, говорят, купим.
— Купят. Таких ягод в супермаркете уж точно нет. Купят они.
— И не говори. Там химия одна. А тут свое, родное, полезное…
— Вот-вот. Помню, в прошлом году какая смородина уродилась! Ягоды крупные, наливные, ветки аж попадали от тяжести, ступить было негде. Я уж и заморозила, и варенья заготовила, и сама наелась, и деткам соседним раздала, а своим ничего не надо. Так и не приехали.
Леонид Маркович замешкался у дворового рукомойника, внимательно прислушиваясь к их огородническим щебетаниям и сетованиям. Но тут подоспел Гера, и они друг за дружкой направились к столу, бросаясь говорящими взглядами, будто соревнуясь в подначиваниях.
Тихо и скромно поздоровавшись, вошла Надежда. Она сразу заняла свое место в середине стола и, будто оправдываясь, поблагодарила хозяев за возможность выбраться из дома.
Последней двор посетила бабушка Аленки. Гера торжественно подскочил со своего места, засиял, зарделся, но тут же сник.
Она побродила по двору, ревизионно позаглядывалась на устройство и убранство, а когда присела, принялась расхваливать золотые руки Кузьмы Ильича и кулинарные таланты Алевтины.
— А где же Алена? — спросил Гера разочарованно, все еще выглядывая на дорогу, не идет ли она где-нибудь следом, позади, поддавшись сельской неспешности, запаздывая и замечтавшись.
— Ой, Феденька, она дома осталась, — затараторила старушка, махнув иссохшей хрупкой ладошкой. — Сегодня спозаранку сорняки на моркови полола, огурцы поливала — так умаялась, бедная, голова от зноя разболелась, легла на веранде вздремнуть, в себя прийти. На веранде-то у нас хорошо, даже в жару прохладно. Половицы аж ледяные. После сада, огорода зайдешь босиком, так и исцеляешься от усталости и летней муки. Только мухи проклятые залетят и хороводят над головой.
— Ясно, — расстроенно протянул Гера.
— Это она из-за тебя не пришла, — шепнул ему на ухо Леонид Маркович.
— Чего? — искривился в непонимании Гера.
— Услышала, говорю, что ты придешь, и дома осталась. Надоел ты ей. Ходишь хвостом, отбоя от тебя нет, — продолжал он нашептывать с кривой ухмылкой.
— Да вы… знаете что, — разозлился Гера и гневно отбросил вилку.
Металл недоброжелательно звякнул, ударившись о препятствие из расписных фарфоровых салатников, и смолк. Разговоры стихли, а гости в недоумении уставились на Геру и Леонида Марковича.
— Да я ж так… пошутить хотел, — протянул Леонид Маркович, пожимая плечами, но осознавая, что перегнул палку.
— Идите вы со своими шутками, — красный, как свекольный салат с чесноком, поданный на стол Алевтиной, Гера вскочил и понесся восвояси.
Леонид Маркович не хотел обидеть его, но то ли шутка не удалась, то ли для Геры эта тема была как священный мотылек: хочется держать его в ладонях, крепко, отчаянно, однако сжимать опасно, губительно. Правильнее отпустить, отряхнув с липкой кожи опавшую пыльцу, но отпускать больно и трудно. И в самообмане начинает казаться, что если уж любишь, то необходимо сжать посильнее, насколько хватит любви, насколько сильны и правдивы чувства.
— Чего это он? — растерянно протянула Алевтина, выронив ломоть хлеба.
— Да ничего страшного. Молодежь. Тревожатся из-за всякой ерунды. Отойдет, — виновато оправдывался Леонид Маркович, подумывая, что надо бы после зайти и поговорить с Герой, объяснить ему, что, мол, шутки все это его неумелые, а так-то он, конечно, всей душой переживает за друга. Только какой в этих терзаниях толк, если Аленка влюблена в другого.
— Конечно отойдет. Молодежь, у них гормоны, вечная история, — перебил Кузьма Ильич, скорее поднимая очередную кружку с квасом и протягивая Леониду Марковичу.
Разговор за столом снова закипел, продолжился под гудение дворовых пчел и разномастный писк подрастающих хозяйских птиц, гоняющихся за сверчками и мелкой мошкарой.
