— Ну да. — Леонид Маркович доел свой кусок шарлотки и, не ожидая от себя такой щедрости, от души похвалил угощение: — А стряпня-то удалась на славу. В пироге эти кислые яблоки самое оно.
— Угу. Ладно, пойду я. Спасибо за чай. А, кстати, опять чуть не забыл: у вас же там дымовик за калиткой разросся, собрали бы, пока не состарился.
— Что еще за дымовик?
— Ну дедушкин табак. Гриб такой. Полезный, между прочим. Главное — срезать пока молодой.
Леонид Маркович фыркнул, махнул рукой и, все еще плохо ощущая важность подобных советов, добавил:
— Возьми себе. Мне не жалко.
Гера усмехнулся, засобирался. Леонид Маркович проводил его, выспросил, как отыскать Дом культуры, переоделся и пошел договариваться о том, чтобы жилище его наконец освободили и очистили от ненужных и неприятных ему бумажных коллекций. Он все еще верил, что решение, за которое зацепился и которое придумал себе как важное дело, было необходимым, правда, уже без прежней твердости.
Заблудиться в Сагибово было невозможно. Одна-единственная улица — Амурская — кривой буквой «П» с закрученной ножкой ложилась на просторной территории, выстланной зеленью мятлика и овсяницы. Дом Леонида Марковича с литерой «4А» находился над «шапкой» буквы, там же еще пара дряхлых домиков и поросший шиповником спуск в виде деревянного мостика. Две ровные дорожки, на которых дома, будто редкие зубья расчески, уходили далеко вперед с правой стороны, уныло глазея на Амур и собравшись скромным хороводом в конце улицы слева, предвосхищали бугристые тропки к сопкам и полю. Где-то вдали две тропы по левую сторону сливались в одну, что разрезала широкие луга, змеилась, раздваивалась, одним своим концом уходила далеко в лес, а другим — перерастала в озеро Кривое, формой своей напоминающее продолговатую мандариновую дольку.
Казалось, село широко и велико в размерах. Бродить по его дорожкам можно бесконечно. Хотя концом карты виделся дом Леонида Марковича. Он жил с краю, что называется на отшибе, отделенный от стоящих ровным рядком избушек и огородов полукруглым мостиком, прячущимся в зарослях дикого шиповника и плакучих ив. После колючих кустарников широкий и долгий луг отрезал дом от основной улицы, перерастая в мощный ободок из цветущих деревьев и сочных травянистых многолетников, заключивший его двор в плотные объятия. А с другого края улица преграждалась пыльной пустой дорогой; домики заканчивались, и через небольшой пустырь начинался еще один скромный проулок. Тут, оторванные и неказистые, коротали свой век еще два дворика, как меха гармошки, неровно расположившиеся на округлой, вздыбившейся почве; Дом культуры, фельдшерско-акушерский пункт, почта и заброшенное здание местного сельсовета, ведомство которого уж много лет было передано в соседнее село. ДК правда тоже пустовал — недострой, на который вначале возлагали большие надежды, но бросили после сильного наводнения в две тысячи тринадцатом. Сельские мероприятия снова перенеслись в прежнее обветшалое здание, расположенное посредине буквы «П», и каким-то загадочным образом, из-за густоты трав и деревьев, перекоса почвы, будто укрывающей строение, или из-за его дряхлости, прежний Дом культуры становился едва заметным на общем фоне, растворялся, утопал в собственной серости и никчемности, будто его давно уже не существовало.
Леонид Маркович по рассеянности все-таки прошел мимо — в конец улицы, где пустовало здание недостроенного Дома культуры. Опомнившись, он махнул рукой, мысленно выругал себя и направился в обратную сторону. Он волновался, жался ближе к левому краю, чтобы снова не встретить здесь спятившего деда Ибрагима. Леонид Маркович не знал, как вести себя с ним в следующую встречу. Понимал, что в глубине души ему очень жаль старика и отогнать его от себя он не посмеет, но и разыгрывать заботливые сцены с обещанием, что загадочный Лука скоро придет, он тоже не смог бы.
Прогулка выдалась удачной: в такое пекло никто из сельчан ему не встретился, дед Ибрагим не шатался по улицам, волнение спало.
— «Архаринский районный Дом культуры, село Сагибово», — спокойно прочитал Леонид Маркович на козырьке старого кирпичного здания.
Шифер на входном изголовье поредел; на окнах стояли давно не крашенные витые решетки, нагоняющие уныние и ужас; оббитый и сколотый кирпич поблескивал на солнце рыжими матовыми боками, которые, потеряв куски облицовки и краски, походили на вскрытые раны, уже слегка заветренные и остывшие от сухого летнего воздуха.
Леонид Маркович потер ладонью вспотевшие лоб и шею. Кожа стала липкой, и он чувствовал, как сильно его одежда источает кислый аромат пота. Ему хотелось пить и присесть где-нибудь в тени, чтобы дать отдых уставшим ногам.
Он потянул ручку, пружина напряглась, протяжно зевнула, заскулила и взвизгнула, и дверь с грохотом захлопнулась за его спиной. Внутри царили полумрак и прохлада. Леонид Маркович побрел вперед в поисках людей и библиотечного кабинета.
Первый этаж оказался спортивным залом — стены были разрисованы в манере Олимпийских игр, по краям торчали, как две каланчи, башни с баскетбольными кольцами. Четыре кабинета за актовым залом — два с левой стороны и два с правой — оказались заперты. Леонид Маркович поднялся на второй этаж. Одна из дверей в конце коридора была приоткрыта, и он сразу направился туда.
— Вот это фуршет! — протянул Леонид Маркович, будто распахивал фразу, как объятия, при виде долгожданного друга.
В центре кабинета просторным кружком разлеглись вязаные коврики и пестрые подушки. За ними, у окна — теннисный стол и большой настольный хоккей. С краю у стены — барная стойка с угощениями из канапе, золотистых апельсинов, порезанных на дольки, свежих булочек, щедро политых сгущенкой и присыпанных корицей, и стройный рядок бутылочек с ледяным лимонадом, на толстом стекле которых сияли нещадные капельки конденсата.
«Пить хочется ужас как. В горле пересохло…» — подумал Леонид Маркович, видя, как холодные капли скатываются по стеклянному горлышку бутылок, и поспешил войти.
— Вы это куда? Извините? Туда нельзя!
Его окликнула невысокая, но строго запакованная в сказочные кружевные слои юбок и блузок надушенная и напудренная женщина, похожая на советскую куклу. Кружевной воротник-стойка на ее шее плотно застегивался на увесистую брошь с темно-зеленым малахитом, а в собранные желтые локоны были вставлены фигурные шпильки с бежевыми бусинами на вершинах.
Леонид Маркович растерялся, будто пойманный на преступлении.
— Этот зал только для членов книжного клуба, — ее строгое замечание сильнее иссушило его горло и впилось острой иглой, мешая говорить.
— А… Я… я как раз хотел в него вступить, — соврал Леонид Маркович, оглядываясь на лимонад и спелые апельсины.
— Неужели, — с одобрительным придыханием выронила она. — Ну тогда пойдемте сначала ко мне в библиотеку, я заведу на вас читательский билет. И вам придется немного подождать: встреча начнется только через двадцать минут. Агата вам все расскажет…
«Двадцать минут — целая вечность», — подумал он.
Ее каблучки разрезали тишину здания, эхом отскакивая в разные стороны и оповещая длинный коридор о том, что в стареньком доме еще теплится жизнь — культурная, посвященная книжным мероприятиям, тихая, размеренная и настоящая.
— Возьмете какую-нибудь книгу? Посоветовать вам что-нибудь?
Тембр ее голоса был настолько ласковым, мягким, обволакивающим книжные залы, словно медовый цветочный аромат.
— Э-э-э, нет, я, пожалуй, пока так схожу — присмотрюсь, — растерянно отмахнулся Леонид Маркович.
Она улыбнулась и кивнула. Леонид Маркович желал скорее ускользнуть из библиотеки и жалел, что соврал об истинной причине своего посещения, а теперь говорить правду было бы неловко и смешно. Он подумал, что скоро можно будет составлять список из необдуманных поступков этого лета.
Библиотечная карточка была заполнена. Настенные часы в круглой деревянной раме громко отмеряли оставшееся до встречи время. Чтобы не выглядеть глупо, Леонид Маркович все же постоял у книжных полок, изображая, что здесь есть интересное для него издание. Он задумчиво глазел, растягивал шаги и, достигнув конца книжного ряда, переходил к следующему. Часы тикали громче, тишина становилась четче, неловкость нарастала — нельзя же уйти с пустыми руками, когда так долго изучаешь полки.
