И вот теперь, холодным октябрьским утром, Максим и Козырев тряслись в кузове военного грузовика, направляясь к первому из объектов старой линии, так называемому Минскому укрепрайону.

Дорога была скверной. Осенние дожди размыли грунтовку, и машина то и дело буксовала в глубоких колеях. Шофёр, немолодой уже человек, привычно ругался сквозь зубы и газовал, вырывая колёса из грязи. За окнами проплывали мрачные белорусские леса: сосны, ели, берёзы, уже наполовину облетевшие. Небо было низким, серым, обещающим новые дожди. Максим еще подумал: вот бы немца на новой границе до осени задержать, тогда его танки точно тут все завязнут и расстреливай их потом стоячих…

— И зачем мы туда едем? — спросил Козырев, перекрикивая шум мотора. — Там же всё брошено. Я слышал, что доты разоружены ещё в прошлом году.

— Вот и посмотрим, — ответил Максим. — Я читал документы. Минский укрепрайон это шесть пулемётно-артиллерийских батальонов, развёрнутых по штатам военного времени. Более двухсот дотов. Часть из них с гарнизонами на сорок человек, с подземными ходами сообщения, с автономными системами жизнеобеспечения. Их строили всерьёз. А потом пришли и сказали: граница передвинулась, укрепления больше не нужны. Сняли вооружение, вывели гарнизоны, законсервировали. И оставили.

— Так это же правильно, — заметил Козырев. — Зачем держать войска на старой границе, если есть новая?

— А если новая не устоит?

Козырев не ответил. Он знал, что Максим не задаёт риторических вопросов.

Через три часа они прибыли на место. То, что Максим увидел, превзошло его худшие ожидания.

Первый дот это массивное бетонное сооружение, врытое в склон холма, встретил их тёмными провалами амбразур. Когда-то здесь стояли 76-миллиметровые капонирные пушки и станковые пулемёты. Теперь амбразуры зияли пустотой. Входная дверь была сорвана с петель и валялась рядом, заржавевшая и никому не нужная.

Максим вошёл в дот и осмотрелся. Луч карманного фонаря выхватывал из темноты остатки оборудования: кронштейны для орудий, покорёженные, сорванные со стен; обрывки электрических кабелей, свисающие с потолка; ржавые банки из-под консервов, оставленные кем-то из последних солдат, покидавших гарнизон. В углу, на бетонном полу, темнела лужа, видимо, грунтовые воды просочились через трещину в фундаменте.

— Боже мой, — прошептал Козырев, стоявший у входа. — Это не законсервировано. Это разгромлено.

— Именно, — сухо ответил Максим, осматривая стены. — И таких дотов здесь больше двухсот.

Они прошли дальше. Второй дот был в лучшем состоянии, двери уцелели, внутри было сухо. Но вооружение отсутствовало. Третий оказался затопленным по самые амбразуры, видимо, строители не учли уровень грунтовых вод, и после того, как насосы перестали работать, вода заполнила нижний ярус. Четвёртый был взорван, не полностью, но правая часть обрушилась. Когда и зачем это сделали, никто не знал. Местные жители, которых удалось расспросить, говорили, что взрыв произошёл ещё весной: то ли сапёры тренировались, то ли местные мальчишки нашли ящик с порохом. Верилось с трудом.

К полудню Максим осмотрел полтора десятка дотов. Картина везде была одна и та же: орудия сняты, пулемёты демонтированы, внутреннее оборудование либо разграблено, либо пришло в негодность от сырости. Вентиляционные шахты забиты мусором. Перископы разбиты. Электрические кабели срезаны, видимо, на цветной металл. Гарнизонные казармы, расположенные неподалёку, стояли с выбитыми окнами и провалившимися крышами.

— Кто за это отвечает? — спросил Козырев, когда они выбрались из очередного дота. — Кто подписал приказ о разоружении?

— Приказ подписал нарком обороны, — ответил Максим. — После того как граница передвинулась. Считалось, что старая линия потеряла стратегическое значение. Ресурсы бросили на строительство новой.

— А как же консервация?

— Консервация на бумаге и консервация в реальности это разные вещи. На бумаге доты значатся как «временно законсервированные». В реальности, смотри сам.

Он подошёл к очередному доту, на этот раз артиллерийскому полукапониру на две амбразуры. Бетон был покрыт мхом, но в целом выглядел целым. Внутри, однако, не было ничего. Даже кронштейны для пулемётов оказались вырваны «с мясом».

— Знаешь, что меня бесит больше всего? — произнёс Максим, опускаясь на корточки у входа. — Ведь могли же сохранить. Никто не мешал оставить вооружение на месте, зачехлить, смазать, поставить охрану. Это стоило бы копейки по сравнению с тем, во сколько обошлось строительство. Но нет. Пришёл кто-то, подписал бумагу и всё. Теперь мы имеем мёртвую линию.

Козырев молчал. Он понимал, что Максиму сейчас нужно выговориться.

— В моих воспоминаниях, — думал Максим, и в его воспоминаниях появилась какая-то особая, горькая интонация, — эта линия могла бы спасти Минск. Когда немцы прорвали новую границу, а они прорвали её за три дня, у них в тылу остались эти доты. Но они были пусты. Гарнизонов не было. Орудий не было. Связи не было. Немцы просто обошли их и пошли дальше, на восток. А те несколько дотов, которые успели занять наши отступающие части, держались до последнего. Неделями. Без снабжения, без подкреплений. Просто потому, что бетон держал снаряды.

Он поднялся и стряхнул с рук бетонную крошку.

— Я хочу, чтобы эта линия ожила. Хочу, чтобы каждый дот получил орудие, пулемёт, рацию и гарнизон. Хочу, чтобы за линией стояли резервы, готовые нанести контрудар. Хочу, чтобы над линией висели аэростаты и дежурили зенитные батареи. И я хочу, чтобы, когда немецкие танки пройдут расстояние от новой границы до старой, они упёрлись не в пустоту, а в огонь. Пусть двести километров они пройдут быстро. А здесь они остановятся.

— Это огромная работа, — заметил Козырев.

— Знаю. Но если мы начнём сейчас, к лету сорок первого успеем.

Они вернулись в Минск поздно вечером. Максим, не заходя в гостиницу, сразу направился в штаб. Там, в пустом кабинете, он расстелил на столе карту старой границы и начал наносить пометки. Он работал до глубокой ночи, сверяясь с документами, которые ему удалось раздобыть в архиве округа.

Картина вырисовывалась следующая. Линия Сталина состояла из тринадцати укреплённых районов, протянувшихся от Карельского перешейка до Чёрного моря. В Западном особом округе находились два из них: Минский и Полоцкий.

Минский укрепрайон, построенный в 1929–1932 годах, прикрывал направление на Минск с запада. Он насчитывал более двухсот долговременных огневых сооружений, включая артиллерийские полукапониры, пулемётные доты и командные пункты. Глубина обороны достигала десяти-пятнадцати километров. Доты располагались в два-три эшелона и были привязаны к местности так, чтобы каждый сектор простреливался перекрёстным огнём. Подступы к ним прикрывались противотанковыми рвами, надолбами и проволочными заграждениями.

Полоцкий укрепрайон, построенный чуть позже, прикрывал направление на Полоцк и Витебск. Он был меньше по размерам, примерно около ста двадцати дотов, но также представлял собой серьёзное инженерное сооружение. Оба укрепрайона строились по последнему слову фортификационной науки своего времени. В них были предусмотрены автономные системы водоснабжения и вентиляции, подземные ходы сообщения, склады боеприпасов и продовольствия. Некоторые доты имели до трёх уровней и могли вмещать гарнизон до сорока человек.

Теперь всё это лежало в руинах.

Но бетон остался. Бетон был цел. Пробить полутораметровую стену дота мог только мощный артиллерийский снаряд или авиабомба прямого попадания и то не всегда. Если восстановить вооружение, подвести связь, разместить гарнизоны и создать систему снабжения, эти доты снова станут крепостями.

Максим оторвался от карты и потёр уставшие глаза. В дверь постучали. Вошёл Козырев с двумя кружками горячего чая.

— Ты ещё не спишь?

— Не до сна, — ответил Максим, принимая кружку. — Я прикинул, что нам нужно. Первое это орудия. Новых нам никто не даст. Но старые, это пожалуйста. На складах полно пушек. Их можно смонтировать в амбразуры. Второе это пулемёты. Подойдут «Максимы», ДТ, что угодно. Третье это радиостанции. Хотя бы по одной на взвод, а лучше на каждый дот. Четвёртое это гарнизоны. И пятое это зенитное прикрытие. Если мы хотим, чтобы линия держалась, её нужно защитить с воздуха.