— Видели, — сказал Митрохин.

— Что мы будем делать в городе — будет видно. По приказу штаба фронта, после взятия города батальон закрепляется в нём и ждёт указаний. Возможно, новый рывок на Кривой Рог через несколько недель. Возможно, длительная оборона. Никто пока точно не знает.

— Маркин не знает?

— Маркин знает то же, что и я. Возможно, чуть больше — но он не говорит.

Молчание. Сапегин, самый молодой из ротных, двадцать лет, выпуск артиллерийского училища в Тбилиси в августе сорок второго, в действующей с октября, сказал тихо:

— А там — гражданские?

— Гражданские. Кто остался — старики, женщины, дети. Возможно, раненые красноармейцы из тех, кто попал в плен в сорок первом и в сорок втором — некоторых немцы оставляли в местных лазаретах. Возможно, евреи, если есть, но скорее всего нет, потому что в Никополе было еврейское население, и в сорок первом и сорок втором мы знаем, что с ним сделали. Возможно — коллаборанты, полицаи, переводчики, сторожа на немецких складах. С ними — отдельный разговор, по линии особого отдела. Мы их не трогаем, передаём.

— Я понял.

— Кто-то ещё?

Болгарёв, новый ротный, поднял руку — он командовал четвёртой ротой всего два дня и ещё не понял, что в этом батальоне руки не поднимают:

— Я хочу спросить.

— Спрашивайте.

— А если нас встретят гражданские с цветами? Что делать?

Дроздов посмотрел на него. Болгарёв был не глупый человек, в этом Дроздов уже убедился; вопрос был не от глупости, а от незнания.

— Цветы возьмите, — сказал Дроздов. — Положите в полевую сумку. Дальше работайте.

— Понял.

— Что-нибудь ещё?

Молчание.

— Тогда расходимся. Подъём в три часа. Развод по позициям в три ноль пять. В три тридцать — артиллерия. До этого — никакого шума, никаких сигнальных ракет, никаких костров. Если кто-нибудь из новых попытается курить в окопе — за это в роте отвечает командир. Я не буду разбираться кто и почему.

— Есть.

— Идите.

Ротные встали, козырнули, вышли. Лопухин остался последним. У двери остановился.

— Товарищ старший лейтенант.

— Да.

— Я три месяца назад сказал — до конца недели возьмём. Помните.

— Помню.

— Я был неправ.

— Все мы тогда были неправы. Город мы взять не могли — не из-за нас, а из-за грязи.

— А теперь возьмём?

— А теперь возьмём.

Лопухин кивнул и вышел. Дроздов остался один.

Артиллерия началась в три часа тридцать минут двадцать восьмого апреля, и Дроздов услышал её не как услышал в марте — низкий гул издалека, нараставший постепенно, — а как услышал бы человек, стоящий рядом со взрывом: одномоментный удар, накрывший всё пространство от земли до облаков, и потом долгое раскатистое эхо, в котором тонули отдельные хлопки и залпы. Триста стволов плюс артдивизия прорыва — это четыре сотни орудий, давших одновременный залп на узком фронте.

Дроздов стоял на своём наблюдательном пункте, том же, что в марте, — у пирамидального тополя, который за семь недель не упал и не был сбит. Тополь стоял голый ещё, без листьев — апрель в южной Украине поздний, листва на тополях идёт в первую декаду мая, не раньше. Под ногами Дроздова — твёрдая, подсохшая земля, не глина, не корка, а нормальная степная земля, какой она была в августе сорок второго перед боями за Каменку. На сапогах — пыль. Пыль вместо грязи. Это было то, что нужно.

Пушкарёв, корректировщик, был в развилке тополя на той же высоте. Тот же бинокль. Тот же телефонный провод, тянущийся к КП.

— Лейтенант.

— Готов.

— Огневой вал.

— Огневой вал начнётся в четыре тридцать. До этого — отработка плановых целей. Четвёртая линия первая, пятая — вторая, шестая — третья, по десять минут каждая, потом пять минут переподготовки. С четырёх тридцати — вал.

Огневой вал был приём, который советская артиллерия отработала под Москвой зимой сорок первого, а потом совершенствовала весь сорок второй. Суть приёма проста: артиллерия не стреляет по дальним целям, а кладёт сплошной огневой занавес впереди наступающей пехоты, на расстоянии триста-пятьсот метров. Этот занавес — стена разрывов шириной полкилометра — медленно движется вперёд, по плану, с темпом, согласованным с пехотным шагом. Пехота идёт за валом, на безопасном расстоянии. Противник в окопах за валом не может высунуться — потому что в любую секунду может прилететь снаряд. Когда вал проходит над окопами, пехота уже в ста-двухстах метрах от них, и противник, если он ещё жив, не успевает изготовиться.

Это было то, что Дроздов в марте просил, но не получил — потому что в марте была мёрзлая земля, и снаряды не входили в неё глубоко, и вал был бы слабым. В апреле — земля сухая, снаряды дают полное накрытие. Вал работает.

В четыре часа артиллерия перешла на режим методичного огня по плановым целям. На четвёртой немецкой линии стали лопаться снаряды — один за другим, неравномерно, с интервалом в две-три секунды, и Дроздов в бинокль видел, как в немецких окопах поднимаются фонтаны земли, чёрные на бледном предрассветном небе. На пятой — то же. На шестой — то же. По плановым целям. На случай, если противник там ещё есть.

В четыре часа тридцать минут артиллерия переключилась на огневой вал.

Это было видно сразу. Если до этого разрывы шли по линиям — по немецким траншеям, по дотам, по предполагаемым позициям, — то теперь они стали идти по фронту, ровной полосой, шириной около восьмисот метров, прямо перед линией пехотного развёртывания. Полоса разрывов поползла вперёд — не сразу, медленно, как разлитая по столу краска, — и через минуту полоса уже была впереди в трёхстах метрах от пехоты, и пехота поднялась из траншей и пошла за валом.

Дроздов смотрел в бинокль. Чёрные точки пехоты — две тысячи человек в полосе наступления дивизии — двигались за серо-белой полосой разрывов, держа дистанцию точно, как держат строй на параде. Шли не быстро, не медленно — нормальным шагом, какой бывает у людей, идущих к работе, которую нужно сделать, но в которой ничего нет лишнего.

— Чисто работают, — сказал Пушкарёв сверху.

— Дай не сглазь.

Пушкарёв засмеялся.

В четыре сорок пехота вошла на четвёртую немецкую линию.

Дроздов ждал доклада три минуты. Пять. Семь. На седьмой минуте Бычков по телефону:

— Товарищ старший лейтенант. Первая рота на четвёртой линии. Сопротивления нет. Окопы пустые. Только мины.

— Сапёров вперёд.

— Сапёры уже работают. Бычков лично.

— Хорошо.

Митрохин: «Вторая рота на четвёртой линии. Никого. Только трупы трёхдневные — какой-то бой у них тут был».

— Что за бой?

— Похоже на свой. Ефрейтор и двое рядовых, лежат у блиндажа, расстреляны в упор из пистолета. Дезертиров казнили, что ли.

— Не наше дело. Дальше.

Лопухин: «На четвёртой пусто. Иду на пятую».

Дроздов записывал. По часам. По карте. В журнале.

На пятой линии — арьергард.

Дроздов узнал об этом за полминуты до того, как ему позвонили: на правом фланге его сектора, у роты Митрохина, неожиданно заработал пулемёт. Не один — два, может быть три, в очередях по двенадцать-пятнадцать патронов. Через десять секунд — лопнул снаряд. Не наш, не от вала — другой, ближе, с другого направления.

«Ахт-ахт».

Дроздов крикнул:

— Корректировщик!

Пушкарёв уже работал:

— Цель новая. Артиллерийская позиция на пятой линии, ориентир «отдельный сарай», восточнее на сто метров. Огонь батареей.

В трубке: «Понял, выполняю».

Через сорок секунд по позиции «ахт-ахта» открыл огонь дивизион 122-мм гаубиц — те самые М-30, с которыми Дроздов работал не первый раз. Двенадцать стволов отстреляли по три снаряда — тридцать шесть снарядов на квадрат сто на сто. «Ахт-ахт» замолчал. После пятого залпа Пушкарёв сказал: «Цель подавлена».

В пять часов десять минут Митрохин по телефону:

— Пятая линия. У нас был бой. Немецкий арьергард — восемнадцать человек, два пулемёта МГ-42, одна «ахт-ахт». Подавлено артиллерией. Из восемнадцати — пятнадцать убиты, трое сдались. Двое наших ранены, оба легко.