Степь начиналась сразу за станционным забором. Не сосны, не ели, не подлесок, не лиственный кустарник — степь: ровная плоскость, до горизонта на тридцать километров в любую сторону, с поправкой на лёгкое движение земли, которое в этой части Запорожской области называли «балкой», и которое было не оврагом и не холмом, а ровно той впадиной, в которую вода скатывалась с двух противоположных сторон. На земле лежал снег — корка, не покров, — и под коркой была видна жёлто-чёрная земля, не мёрзлая до конца, потому что в Запорожье в феврале сорок третьего стояло плюс два днём и минус четыре ночью, и эта арифметика, тёплая для русского марта, обещала ровно то, что обещала: распутицу через две недели, может три, может четыре.

Яков сошёл на платформу. Сапоги у него были хромовые, тёплые портянки, и шинель армейская, та же, в которой он приехал к отцу второго января, только за полтора месяца она успела покрыться сальностью у воротника, которую перед отправкой воронежская баня не вывела до конца. На рукаве, у локтя, было пятно — мазут, поставленный в Москве на пересадке, на платформе Курского вокзала, когда он перехватывал из чужого вагона свой чемодан, прислонённый к мазутному ящику. Пятно сходить отказывалось, и Яков о нём забыл, хотя оно было первое, что замечали все, кто его приветствовал.

Старший лейтенант Соколов, начштаба дивизиона, спустился следом, на ходу приматывая белой ниткой очки, у которых снова отошла перемычка. Купить новые в Карелии было негде, а в Москве на пересадке не успел.

— Капитан. Разгрузка по плану?

— По плану. Четыре часа на платформы, два на теплушки. К двенадцати свернуть на колею пятую. К двадцати четырём всё в полевом парке у западного выхода.

— Я уже распорядился. Третья батарея заступила в разгрузку первой — Кириллов первый.

— Хорошо.

Соколов кивнул и пошёл вдоль состава. Под брезентом на пятой платформе угадывался ствол гаубицы М-30, и Яков знал каждую из своих двенадцати штук поимённо, по заводскому номеру, по особенностям отката, по тому, как ходит затвор в холода. Дивизион получил их в Петрозаводске в первой декаде февраля — выкатили со склада, передали комплектно, с боезапасом на три боя. На второй день после получения дивизион уже грузили в эшелон.

Из теплушек выходили медленно — одиннадцать суток в одном вагоне приучили людей к движению боком, по плечам, и на твёрдой земле ноги слушались хуже, чем в качающемся составе. Третья батарея — её Яков знал лучше, потому что командир, лейтенант Кириллов, был у него с октября прошлого года, ещё в Воронеже, и Яков перевёл его с собой в новый дивизион, не спрашивая, — выгрузилась первая. Расчёты пошли вдоль платформ, по двое — наводчик и заряжающий, заряжающий и подносчик, — снимать брезент, готовить орудия к ходу.

У Кириллова расчёты были натренированы. Через четверть часа после открытия первой платформы первая гаубица стояла на колёсах, со станиной свёрнутой, и сержант Хоменко, мехтяга, подгонял к ней «Сталинца», который пришёл со станционного депо по запросу, поданному ещё из Бологое.

Яков прошёл вдоль состава. У шестой теплушки стоял старшина Бородин и считал бойцов, выходящих по очереди — каждого хлопал по плечу, не из ласки, а по привычке считать руками, как считают мешки на складе. Яков остановился.

— Старшина.

— Товарищ капитан.

— Все?

— Двое в санчасти. Лагойда — с температурой третий день, Зозуля — у того ангина. В Москве не успели сдать, везли в санитарном углу. Сейчас несём в станционную фельдшерскую.

— Доложите потом.

— Есть.

Бородин был единственный из тех ста двадцати человек под Воронежем, которых Яков знал по именам с мая прошлого года. Когда забирал его в Петрозаводск через прямой запрос, Бородин сказал: «Куда вы — туда и я», и это была формальная фраза, но Яков знал, что в ней — три года совместной службы, и в этих трёх годах было больше, чем во многих формальных фразах.

Чуть дальше у седьмой теплушки шёл политрук дивизиона, старший лейтенант Грачёв — тот, которого Якову прислали в Петрозаводске вместе с дивизионом без права отказа и которого Яков ещё не понимал. Грачёв стоял с блокнотом и записывал номера прибывших, фамилии и что-то ещё, что Яков рассмотреть из-за спины не мог. Обернулся, увидел Якова.

— Товарищ капитан. По спискам всё совпадает. Триста восемьдесят семь человек, не считая двоих в санчасти. Орудий двенадцать. Тягачей четыре. Полуторок шесть. Тыловое имущество по описи.

— Хорошо.

Грачёв сделал пометку в блокноте, не отрывая взгляда от страницы.

— Когда движение?

— Через сутки. Двадцать первого, к ночи.

Грачёв кивнул и пошёл дальше вдоль состава. У Якова с ним было одно невысказанное условие: Грачёв не лезет в боевую часть командования, Яков не лезет в политработу. Условие никем не было сформулировано, но оба его соблюдали с первого совещания в Петрозаводске. Яков был сын Сталина — это не нужно было обсуждать, и Грачёв этого не обсуждал. Грачёв был политрук — Яков и этого не трогал. Они работали в одном дивизионе и были вежливы друг к другу, как бывают вежливы попутчики в одном купе, которые не знают друг о друге ничего, кроме того, что доехать им нужно до одной станции.

В девять часов утра к составу подошёл капитан с папкой — представитель штаба 6-й гвардейской армии, фамилия Маркин, в новой шинели и в сапогах, не отчищенных от дороги. Он представился Якову, передал пакет, проверил расписку и встал у борта первой платформы, ожидая.

— Разрешите, товарищ капитан?

— Слушаю.

Маркин раскрыл планшет.

— Дивизион переходит в распоряжение командующего артиллерией шестой гвардейской армии генерал-майора Боголюбова. Командарм — генерал-полковник Кирпонос. На исходные рубежи дивизион выдвигается своим ходом. Маршрут: Синельниково — Васильковка — Покровское — Юрьевка — Чкалово. Шестьдесят восемь километров. Ночными переходами, по тридцать пять — сорок километров за переход. К двадцать пятому февраля занять район сосредоточения у Чкалово. К пятому марта — выйти на огневые позиции в районе балки Каменка, юго-восточнее Никополя.

— Огневые позиции готовы?

— Готовы. Подготовлены инженерным батальоном армии в первой декаде февраля. Капониры, склад снарядов, ходы сообщения. Хвоя и маскировка проведены.

— Снаряды?

— Боезапас — пять боекомплектов на ствол к двадцать восьмому февраля. Дополнительный — три БК к пятому марта. Подвозит автобат армии. Связь полевая, по проводам, к КП дивизии. Радио — на КП дивизиона и при штабе полка, плюс ваш телефон до КП батарей. Всё развёрнуто к ночи третьего марта.

— А со связью как обратно? Если провод перебьёт — радио хватит?

— Радио на двух частотах. Должно хватить.

Маркин говорил ровно, по списку. Видно было, что список этот он повторял десятый раз — десятому, может быть, артиллерийскому начальнику, который сошёл с эшелона за последние тридцать дней. Яков слушал, кивал. Цифры запоминал — он всегда запоминал цифры на слух, наизусть, с курсантских лет, и это было одно из немногих свойств, доставшихся ему от отца: память на цифры, которая держала всё, что положено держать, без шпаргалок.

— Боголюбов, — сказал Яков. — Я с ним не работал.

— На Карельском его не было, — сказал Маркин. — Он на Юго-Западном с зимы сорок первого. Артиллерист по образованию, как и вы. Жёсткий, требовательный, без театра. Если вы выйдете на позицию вовремя и стрельбу проведёте по плану — он вас не заметит. Если нет — заметит.

— Я понял.

Маркин закрыл планшет, козырнул и ушёл. Яков посмотрел ему вслед: походка прямая, плечи развернуты, шинель новая. Штаб армии. Не передовая, но и не Москва — где-то посередине.

Шестьдесят восемь километров за пять ночей. Орудия на тяге «Сталинца» делают по просёлку шесть-семь километров в час. Тридцать пять километров — это пять-шесть часов хода. Если выйти в восемнадцать, к рассвету будешь на новом месте, и день простоишь под маскировкой. Яков делал такие марши в первой батарее под Воронежем десятки раз, без огня и без врага, а теперь — впервые с огнём, который начнётся в первой декаде марта.