— Потери, — сказал он.

Гальдер не стал смотреть в блокнот. Посмотрел на Бека.

— Парашютный десант: тридцать — сорок процентов в первые сутки. Как на Крите. Три-четыре тысячи убитых и раненых из десяти. Штудент это знает. Штудент на Крите потерял больше и не сломался.

Бек помнил Крит. Май сорок первого. Четыре тысячи убитых за три дня. Гитлер после Крита запретил крупные парашютные операции, и запрет этот стоял до декабря сорок второго, когда Бек его снял. Штудент — тот человек, который пережил Крит и сохранил дивизию, и дивизия эта четырнадцать месяцев сидела в казармах и ждала, и ожидание для парашютистов хуже боя, и Штудент, когда Гальдер привёз ему план в ноябре, сказал одно слово: «Наконец.»

— Морской десант, — продолжил Гальдер. — Потери на переправе — десять-пятнадцать процентов, если море тихое и авиация прикрывает. Если шторм — двадцать-двадцать пять. Если английские эсминцы перехватят конвой — до пятидесяти. Но эсминцы — в Портсмуте, а Портсмут горит.

— А те, что не в Портсмуте?

— Дежурная эскадра Ла-Манша: четыре-шесть эсминцев, базирование — Дувр и Портленд. Дувр повреждён. Портленд повреждён. Если эсминцы уцелели — они выйдут на перехват. Шесть эсминцев против ста четырнадцати единиц десантного флота, прикрытого двумя флотилиями торпедных катеров. Это бой, и бой тяжёлый, но не запретительный.

— Франц, — сказал Бек, и Гальдер чуть выпрямился, потому что «Франц» Бек говорил только когда переходил от обсуждения к решению. — Скажите мне прямо: мы можем высадиться?

Гальдер молчал три секунды. Три секунды, в которые начальник генерального штаба, отвечающий за расчёт, взвешивал то, что расчётом не покрывается: волну, которая может подняться и не подняться; эсминцы, которые могут выйти и не выйти; аэродромы, которые могут быть подавлены и не подавлены. Три секунды, в которые всё, что Гальдер считал с октября, сжалось в один ответ.

— Можем, — сказал Гальдер. — С потерями. С риском. Без гарантии, что удержим плацдарм дольше недели, если англичане подтянут резервы с севера. Но высадиться — можем. Впервые с тысяча шестьдесят шестого года.

— А удержать?

— Удержать — зависит не от нас. Зависит от Черчилля. Если Черчилль бросит всё на юг — наш плацдарм простоит неделю. Если Черчилль не бросит — простоит месяц. Но если Черчилль бросит всё на юг, то север — Шотландия, Ирландия — оголится, и Дёниц сможет провести конвои с подкреплением через Ирландское море. Это шахматная задача, в которой каждый ход противника открывает нам другую клетку.

— А если Черчилль не будет играть в шахматы? — сказал Бек. — Если он сядет за стол переговоров?

И вот это, наконец, было то, ради чего всё затевалось. Не Дувр, не Портсмут, не Тирпиц, не парашютисты, не двадцать танков на берегу. Стол переговоров. Потому что Бек — не Гитлер, и цель его — не Лондон и не Букингемский дворец. Цель — мир. Мир на западе, который позволит развернуть всё на восток. Мир, которого Сталин не дал. Мир, который, может быть, даст Черчилль — или тот, кто придёт после Черчилля, если Черчилль не удержит парламент.

Гальдер не ответил на этот вопрос. Не потому что не знал ответа, а потому что ответ лежал за пределами его профессии. Гальдер считал дивизии и тоннаж. Черчилля считать не умел.

— Дату, — сказал Бек. — Когда?

— Авианалёт по аэродромам: ночь со второго на третье. Тирпиц в море: второго в четырнадцать ноль-ноль. Home Fleet уходит на перехват: третьего утром. Парашютный десант: ночь с четвёртого на пятое. Морской десант: утро пятого.

— Погода?

— Прогноз на четвёртое-пятое: ветер юго-западный, три-четыре балла, облачность семь-восемь десятых, море — волнение два-три балла. Приемлемо для десантных барж. Не идеально — идеально в Ла-Манше не бывает в январе. Но приемлемо.

Бек посмотрел на карту в последний раз. Три стрелки: из Кале на Дувр, из Булони на Фолкстон, из Гавра на Портсмут. Третья стрелка — самая длинная, сто двадцать километров, и самая рискованная: переход ночью, через минные поля, мимо острова Уайт, в порт, который горит и в котором нет причалов.

— Третью стрелку уберите, — сказал Бек. — Портсмут далеко, переход долгий, перехват вероятен. Все силы — на первые две: Кале — Дувр, Булонь — Фолкстон. Двадцать миль. Три часа на тихоходных баржах. Порт Фолкстон — цел, по нему не стреляли. Если парашютисты возьмут Фолкстон к рассвету — морской десант разгружается через причалы, а не по пляжу.

Гальдер карандашом перечеркнул третью стрелку. Без колебания, без возражения: он нарисовал её для полноты, зная, что Бек её уберёт, потому что Бек всегда убирал лишнее. Два направления вместо трёх. Проще. Яснее. Менее эффектно — но Бек не искал эффекта.

— Франц, — сказал Бек. — Одно уточнение. Слово «высадка» не должно прозвучать нигде — ни в штабе, ни в войсках, ни в радиообмене — до момента взлёта транспортных «юнкерсов». Штудент получает приказ за шесть часов. Командир семнадцатой пехотной — за четыре. Экипажи десантных барж — за три. До этого момента всё, что происходит, — «усиление Атлантического вала» и «ракетные испытания». Если англичане узнают за сутки — операция отменяется.

— Понял. Шифровку Штуденту — сегодня в двадцать ноль-ноль?

— Сегодня в двадцать ноль-ноль. Начало отсчёта.

Гальдер собрал снимки, папку, блокнот. Застегнул портфель. Встал.

— Ещё одно, — сказал Бек, и Гальдер остановился на полушаге, потому что «ещё одно» Бека всегда было не добавлением, а тем, ради чего весь разговор.

— Восточный фронт. Четыре дивизии, снятые для операции. Какие?

— Семнадцатая пехотная — из резерва во Франции, на восточном фронте не стояла. Триста второй полк — из гарнизона Бретани. Седьмая парашютная — из казарм в Нормандии. Ни одна дивизия не снята с восточного фронта.

— Резерв во Франции был один.

— Был один. Теперь — ноль. Если русские ударят зимой по Никополю, у Клейста не будет подкрепления. Никополь мы, вероятно, потеряем.

— Я знаю, — сказал Бек.

Знал. Считал это в октябре, когда принимал решение. Никополь — марганец. Без марганца — танковая промышленность через полгода. Но без мира на западе — танковая промышленность через год всё равно, потому что бомбардировочное командование Харриса бьёт по Руру каждую ночь, и каждая ночь — минус завод, минус мост, минус электростанция. Никополь или Англия. Он выбрал Англию.

— Вот что ещё, Франц. Когда начнётся — и если начнётся успешно — мне нужен канал к Черчиллю. Не дипломатический, не через нейтралов. Прямой. Радио. Открытая частота. Я хочу говорить с ним лично, голосом, через эфир, так, чтобы слышал весь мир. Не раньше, чем парашютисты будут на земле. Не позже, чем морской десант дойдёт до берега.

Гальдер посмотрел на него. Впервые за весь разговор — не как начальник генерального штаба на рейхсканцлера, а как один человек на другого.

— Что вы ему скажете?

— Предложу мир, — сказал Бек. — Публично. На частоте, которую услышат все: Москва, Вашингтон, Стокгольм, Анкара. Прекращение огня в обмен на переговоры. Вывод войск с английской территории в обмен на начало мирной конференции. Он не сможет отказать публично — парламент не позволит. А если примет — мы получим то, ради чего всё это делается: стол.

Гальдер молчал. Потом кивнул — не согласие, а признание того, что план, который он считал военным, оказался политическим, и политическая часть была не хуже военной, и в этом сочетании расчёта с расчётом было то, что отличало Бека от человека, портрет которого когда-то висел на этой стене.

— Понял, герр рейхсканцлер.

— Идите, Франц. У нас четыре дня.

Гальдер вышел. Дверь закрылась. Шаги в коридоре — ровные, быстрые, те же, с которыми он вошёл.

Бек остался один.

Подошёл к карте. Две стрелки. Кале — Дувр. Булонь — Фолкстон. Тридцать четыре километра и двадцать миль. Четыре дня до начала. Тирпиц выходит сегодня. Home Fleet уйдёт завтра. Послезавтра — аэродромы. На четвёртый день — парашюты в ночном небе над Кентом.

Он стоял перед картой и думал не о десанте. О том, что скажет Черчиллю.